в Москвe. Он уже был тогда замeтным
сотрудником "Вeсов", "Золотого Руна". Уже и тогда очень тщательно "сдeлана"
была его наружность, манера держаться, разговаривать, читать. Он был невысок
ростом, очень плотен, с широкими и прямыми плечами, с маленькими руками и
ногами, с короткой шеей, с большой головой, темно-рус, кудряв и бородат: из
всего этого он, не взирая на пенсне, ловко сдeлал нeчто довольно живописное
на манер русскаго мужика и античнаго грека, что-то бычье и вмeстe с тeм
круторогобаранье. Пожив в Парижe, среди мансардных поэтов и художников, он
носил широкополую черную шляпу, бархатную куртку и накидку, усвоил себe в
обращенiи, с людьми старинную французскую оживленность, общительность,
любезность, какую-то смeшную грацiозность, вообще что-то очень изысканное,
жеманное и "очаровательное", хотя задатки всего этого дeйствительно были
присущи его натурe. Как почти всe его современники стихотворцы, стихи свои
он читал всегда с величайшей охотой, всюду, гдe угодно и в любом количествe,
при малeйшем желанiи окружающих. Начиная читать, тотчас поднимал свои
толстыя плечи, свою и 186 без того высоко поднятую грудную клeтку, на
которой обозначались под блузой почти женскiя груди, дeлал лицо олимпiйца,
громовержца и начинал мощно и томно завывать. Кончив, сразу сбрасывал с себя
эту грозную и важную маску: тотчас же опять очаровательная и вкрадчивая
улыбка, мягко, салонно переливающiйся голос, какая-то радостная готовность
ковром лечь под ноги собесeднику -- и осторожное, но неутомимое
сладострастiе аппетита, если дeло было в гостях, за чаем или ужином...
Помню встрeчу с ним в концe 1905 года, тоже в Москвe. Тогда чуть не всe
видные московскiе и петербургскiе поэты вдруг оказались страстными
революцiонерами, -- при большом, кстати сказать, содeйствiи Горькаго и его
газеты "Борьба", в которой участвовал сам Ленин. Это было во время перваго
большевицкаго возстанiя, Горькiй крeпко сидeл в своей квартирe на
Воздвиженке, никогда не выходя из нея ни на шаг, день и ночь держал вокруг
себя стражу из вооруженных с ног до головы студентов грузин, всeх увeряя,
будто на него готовится покушенiе со стороны крайних правых, но вмeстe с тeм
день и ночь принимал у себя огромное количество гостей, -- прiятелей,
поклонников, "товарищей" и сотрудников этой "Борьбы", которую он издавал на
средства нeкоего Скирмунта и которая сразу же плeнила поэта Брюсова, еще
лeтом того года требовавшаго водруженiя креста на св. Софiи и произносившаго
монархическiя рeчи, затeм Минскаго с его гимном: "Пролетарiи всeх стран,
соединяйтесь!" -- и не мало прочих. Волошин в "Борьбe" не печатался, но
именно гдe-то тут, -- не то у Горькаго, не то у Скирмунта,-- услышал 187 я
от него тогда тоже совсeм новыя для него пeсни:
Народу русскому: я скорбный Ангел Мщенья!
Я в раны черныя, в распахнутую новь
Кидаю сeмена. Прошли вeка терпeнья,
И голос мой -- набат! Хоругвь моя, как кровь!
Помню еще встрeчу с его матерью, -- это было у одного писателя, я сидeл
за чаем как раз рядом с Волошиным, как вдруг в комнату быстро вошла женщина
лeт пятидесяти, с сeдыми стриженными волосами, в русской рубахe, в бархатных
шароварах и сапожках с лакированными голенищами, и я чуть не спросил именно
у Волошина, кто эта смeхотворная личность? Помню всякiе слухи о нем: что он,
съeзжаясь за гра
сотрудником "Вeсов", "Золотого Руна". Уже и тогда очень тщательно "сдeлана"
была его наружность, манера держаться, разговаривать, читать. Он был невысок
ростом, очень плотен, с широкими и прямыми плечами, с маленькими руками и
ногами, с короткой шеей, с большой головой, темно-рус, кудряв и бородат: из
всего этого он, не взирая на пенсне, ловко сдeлал нeчто довольно живописное
на манер русскаго мужика и античнаго грека, что-то бычье и вмeстe с тeм
круторогобаранье. Пожив в Парижe, среди мансардных поэтов и художников, он
носил широкополую черную шляпу, бархатную куртку и накидку, усвоил себe в
обращенiи, с людьми старинную французскую оживленность, общительность,
любезность, какую-то смeшную грацiозность, вообще что-то очень изысканное,
жеманное и "очаровательное", хотя задатки всего этого дeйствительно были
присущи его натурe. Как почти всe его современники стихотворцы, стихи свои
он читал всегда с величайшей охотой, всюду, гдe угодно и в любом количествe,
при малeйшем желанiи окружающих. Начиная читать, тотчас поднимал свои
толстыя плечи, свою и 186 без того высоко поднятую грудную клeтку, на
которой обозначались под блузой почти женскiя груди, дeлал лицо олимпiйца,
громовержца и начинал мощно и томно завывать. Кончив, сразу сбрасывал с себя
эту грозную и важную маску: тотчас же опять очаровательная и вкрадчивая
улыбка, мягко, салонно переливающiйся голос, какая-то радостная готовность
ковром лечь под ноги собесeднику -- и осторожное, но неутомимое
сладострастiе аппетита, если дeло было в гостях, за чаем или ужином...
Помню встрeчу с ним в концe 1905 года, тоже в Москвe. Тогда чуть не всe
видные московскiе и петербургскiе поэты вдруг оказались страстными
революцiонерами, -- при большом, кстати сказать, содeйствiи Горькаго и его
газеты "Борьба", в которой участвовал сам Ленин. Это было во время перваго
большевицкаго возстанiя, Горькiй крeпко сидeл в своей квартирe на
Воздвиженке, никогда не выходя из нея ни на шаг, день и ночь держал вокруг
себя стражу из вооруженных с ног до головы студентов грузин, всeх увeряя,
будто на него готовится покушенiе со стороны крайних правых, но вмeстe с тeм
день и ночь принимал у себя огромное количество гостей, -- прiятелей,
поклонников, "товарищей" и сотрудников этой "Борьбы", которую он издавал на
средства нeкоего Скирмунта и которая сразу же плeнила поэта Брюсова, еще
лeтом того года требовавшаго водруженiя креста на св. Софiи и произносившаго
монархическiя рeчи, затeм Минскаго с его гимном: "Пролетарiи всeх стран,
соединяйтесь!" -- и не мало прочих. Волошин в "Борьбe" не печатался, но
именно гдe-то тут, -- не то у Горькаго, не то у Скирмунта,-- услышал 187 я
от него тогда тоже совсeм новыя для него пeсни:
Народу русскому: я скорбный Ангел Мщенья!
Я в раны черныя, в распахнутую новь
Кидаю сeмена. Прошли вeка терпeнья,
И голос мой -- набат! Хоругвь моя, как кровь!
Помню еще встрeчу с его матерью, -- это было у одного писателя, я сидeл
за чаем как раз рядом с Волошиным, как вдруг в комнату быстро вошла женщина
лeт пятидесяти, с сeдыми стриженными волосами, в русской рубахe, в бархатных
шароварах и сапожках с лакированными голенищами, и я чуть не спросил именно
у Волошина, кто эта смeхотворная личность? Помню всякiе слухи о нем: что он,
съeзжаясь за гра