трiолеты". Выдумывают какую-то
тайную большевицкую миссiю в Севастополь. Бeда только в том, что ее не на
чeм послать: весь флот Нeмица состоит, кажется, из одного паруснаго дубка, а
его не во всякую погоду пошлешь...
Если считать по новому стилю, он уeхал из Одессы (на этом самом дубкe)
в началe мая. Уeхал со спутницей, которую называл Татидой. Вмeстe с нею
провел у нас послeднiй вечер, ночевал тоже у нас. Провожать его было всетаки
грустно. Да и все было грустно: сидeли мы в полутьмe, при самодeльном
ночникe,-- электричества не позволяли зажигать, -- угощали отъeзжающих
чeм-то очень жалким. Одeт он был уже по-дорожному -- матроска, берэт. В
карманах держал немало разных спасительных бумажек, на всe случаи: на случай
большевицкаго обыска при выходe из одесскаго порта, на случай встрeчи в морe
с французами или добровольцами, -- до большевиков у него были в Одессe
знакомства и во французских командных кругах и в добровольческих. Все же всe
мы, в том числe и он сам, были в этот вечер далеко не спокойны: Бог знает,
как-то сойдет это плаванiе на дубкe до Крыма... Бесeдовали долго и на этот
раз почти во всем согласно, мирно. В первом часу разошлись наконец: на
разсвeтe наши путешественники должны были быть уже на дубкe. Прощаясь,
взволновались, 195 обнялись. Но тут Волошин почему то неожиданно вспомнил,
как он однажды зимой сидeл с Алексeем Толстым в кофейнe Робина, как им вдруг
пришло в голову начать медленно, но все больше и больше -- и притом с самыми
серьезными, почти звeрскими лицами, -- надуваться, затeм так же медленно
выпускать дыханiе и как вокруг них начала собираться удивленная,
непонимающая, в чем дeло, публика. Потом очень хорошо стал изображать
медвeжонка...
С пути он прислал нам открытку, писанную 16 мая в Евпаторiи:
"Пока мы благополучно добрались до Евпаторiи и второй день ждем поeзда.
Мы пробыли день на Кинбурнской Косe, день в Очаковe, ожидая вeтра, были
дважды останавливаемы французским миноносцем, болтались ночь без вeтра, во
время мертвой зыби, были обстрeляны пулеметным огнем под Ак-Мечетью, скакали
на перекладных цeлую ночь по степям и гнiющим озерам, а теперь застряли в
грязнeйшей гостиницe, ожидая поeзда. Все идет не скоро, но благополучно.
Масса любопытнeйших человeческих документов... Очень прiятно вспоминать
послeднiй вечер, у вас проведенный, который так хорошо закончил весь
нехорошiй одесскiй перiод".
В ноябрe того же года пришло еще одно письмо от него, из Коктебеля.
Привожу его начало:
"Большое спасибо за ваше письмо: как раз эти дни все почему-то
возвращался мысленно к вам, и оно пришло как бы отвeтом на мои мысли.
Мои приключенiя только и начались с выeздом из Одессы. Мои большевицкiя
знакомства 196 и встрeчи развивались по дорогe от матросов-развeдчиков до
"командарма", который меня привез в Симферополь в собственном вагонe,
оказавшись моим старым знакомым.
Потом я сидeл у себя в мастерской под артиллерiйским огнем: первый
десант добровольцев был произведен, в Коктебелe и дeлал его "Кагул", со всею
командой котораго я был дружен по Севастополю: так что их первый визит был
на мою террасу.
Через три дня послe освобожденiя Крыма я помчался в Екатеринодар
спасать моего друга генерала Маркса, несправедливо обвиненнаго в
большевизмe, которому грозил разстрeл, и один, без
тайную большевицкую миссiю в Севастополь. Бeда только в том, что ее не на
чeм послать: весь флот Нeмица состоит, кажется, из одного паруснаго дубка, а
его не во всякую погоду пошлешь...
Если считать по новому стилю, он уeхал из Одессы (на этом самом дубкe)
в началe мая. Уeхал со спутницей, которую называл Татидой. Вмeстe с нею
провел у нас послeднiй вечер, ночевал тоже у нас. Провожать его было всетаки
грустно. Да и все было грустно: сидeли мы в полутьмe, при самодeльном
ночникe,-- электричества не позволяли зажигать, -- угощали отъeзжающих
чeм-то очень жалким. Одeт он был уже по-дорожному -- матроска, берэт. В
карманах держал немало разных спасительных бумажек, на всe случаи: на случай
большевицкаго обыска при выходe из одесскаго порта, на случай встрeчи в морe
с французами или добровольцами, -- до большевиков у него были в Одессe
знакомства и во французских командных кругах и в добровольческих. Все же всe
мы, в том числe и он сам, были в этот вечер далеко не спокойны: Бог знает,
как-то сойдет это плаванiе на дубкe до Крыма... Бесeдовали долго и на этот
раз почти во всем согласно, мирно. В первом часу разошлись наконец: на
разсвeтe наши путешественники должны были быть уже на дубкe. Прощаясь,
взволновались, 195 обнялись. Но тут Волошин почему то неожиданно вспомнил,
как он однажды зимой сидeл с Алексeем Толстым в кофейнe Робина, как им вдруг
пришло в голову начать медленно, но все больше и больше -- и притом с самыми
серьезными, почти звeрскими лицами, -- надуваться, затeм так же медленно
выпускать дыханiе и как вокруг них начала собираться удивленная,
непонимающая, в чем дeло, публика. Потом очень хорошо стал изображать
медвeжонка...
С пути он прислал нам открытку, писанную 16 мая в Евпаторiи:
"Пока мы благополучно добрались до Евпаторiи и второй день ждем поeзда.
Мы пробыли день на Кинбурнской Косe, день в Очаковe, ожидая вeтра, были
дважды останавливаемы французским миноносцем, болтались ночь без вeтра, во
время мертвой зыби, были обстрeляны пулеметным огнем под Ак-Мечетью, скакали
на перекладных цeлую ночь по степям и гнiющим озерам, а теперь застряли в
грязнeйшей гостиницe, ожидая поeзда. Все идет не скоро, но благополучно.
Масса любопытнeйших человeческих документов... Очень прiятно вспоминать
послeднiй вечер, у вас проведенный, который так хорошо закончил весь
нехорошiй одесскiй перiод".
В ноябрe того же года пришло еще одно письмо от него, из Коктебеля.
Привожу его начало:
"Большое спасибо за ваше письмо: как раз эти дни все почему-то
возвращался мысленно к вам, и оно пришло как бы отвeтом на мои мысли.
Мои приключенiя только и начались с выeздом из Одессы. Мои большевицкiя
знакомства 196 и встрeчи развивались по дорогe от матросов-развeдчиков до
"командарма", который меня привез в Симферополь в собственном вагонe,
оказавшись моим старым знакомым.
Потом я сидeл у себя в мастерской под артиллерiйским огнем: первый
десант добровольцев был произведен, в Коктебелe и дeлал его "Кагул", со всею
командой котораго я был дружен по Севастополю: так что их первый визит был
на мою террасу.
Через три дня послe освобожденiя Крыма я помчался в Екатеринодар
спасать моего друга генерала Маркса, несправедливо обвиненнаго в
большевизмe, которому грозил разстрeл, и один, без