тановить
в своей жизни равновeсiя... То, что видишь вокруг и что читаешь, до такой
степени надрывает сердце жалостью к одним и гнeвом к другим, что просто
бeда..." И дальше (говоря о своем участiи в помощи голодающим, которой он в
началe девяностых годов отдавался цeлых два года с такой страстью, что
совершенно забросил свои собственныя дeла и оказался в настоящей нищетe):
"Еще раз узнал, что могу, до самозабвенiя, до полнeйшаго упадка сил
увлекаться так называемой общественной дeятельностью..."
Он сурово осуждал русскую интеллигенцiю и прежде всего с практической
точки зрeнiя. Он говорил, что ея вeчный протест, обусловленный только
"нервическим раздраженiем" или 178 "лирическим отношенiем к вещам",
безсилен, не ведет к цeли, ибо пафос сам по себe не есть какая либо
сущность, а только форма проявленiй, сущностью же всякой борьбы является
личное религiозно-философское убeжденiе протестующаго и затeм -- пониманiе
исторической дeйствительности. Первое, что нужно русскому интеллигенту,
говорил он, это проникнуться ученiем Христа, "который костью стал в горлe
господ Михайловских", без чего невозможно религiозная культура личности, а
второе -- глубокая и серьезная культура и историческiй такт. Он говорил:
"Всякiя "Забытыя слова" оттого вeдь и забываются столь быстро и часто, что
мы их воспринимаем лишь нервами... Несчастье нашего поколeнiя заключается в
том, что у него совершенно отсутствовал интерес к религiи, к философiи, к
искусству и до сих пор отсутствует свободно развитое чувство, свободная
мысль... Людям, кромe политических форм и учрежденiй, нужен "дух", вeра,
истина, Бог... Ты скажешь: а все же умeли умирать за идею! Ах, легче
умереть, нежели осуществить! Односторонне протестующее общество даже в
случаe побeды может принести болeе зла, нежели добра... О, горек, тысячу раз
горек деспотизм, но он отнюдь не менeе горек, если проистекает от
"Феденьки", а не от Победоносцевых. Воображаю, что натворили бы "Феденьки"
на мeстe Победоносцевых! Что до нашего отношенiя к народу, то и тут не нужно
никакой нормы, кромe той нравственной нормы, которою вообще должны
опредeляться отношенiя между людьми, то есть закона любви, установленнаго
Христом..."
"Мнe думается, писал он в своей записной 179 книжкe, возражая Толстому,
послeдователем котораго он был во многом, я думаю, что раздать имeнiе нищим
-- не вся правда. Нужно, чтобы во мнe и в дeтях моих сохранилось то, что
есть добро: знанiе, образованность, цeлый ряд истинно хороших привычек, а
это все большей частью требует не одной головной передачи, а наслeдственной.
Отдавши имeнiе, отдам ли я дeйствительно все, чeм я обязан людям? Нeт,
благодаря чужому труду, я, кромe имeнiя, обладаю еще многим другим и этим
многим должен дeлиться с ближним, а не зарывать его в землю..."
Вообще безусловное пониманiе истины и условное осуществленiе ея -- один
из завeтных тезисов Эртеля. Всeм существом он чувствовал, что прямолинейная
принципiальность холодна, мертвенна, что теплота жизни только в компромиссe,
что полное самоотреченiе такая же нелeпость, как и всякое безусловное
осуществленiе истины. "Любить одинаково своего ребенка и чужого --
противоестественно. Достаточно, если твое личное чувство не погашает в тебe
справедливости, которая не позволяет зарeзать чужого ребенка ради удобства
в своей жизни равновeсiя... То, что видишь вокруг и что читаешь, до такой
степени надрывает сердце жалостью к одним и гнeвом к другим, что просто
бeда..." И дальше (говоря о своем участiи в помощи голодающим, которой он в
началe девяностых годов отдавался цeлых два года с такой страстью, что
совершенно забросил свои собственныя дeла и оказался в настоящей нищетe):
"Еще раз узнал, что могу, до самозабвенiя, до полнeйшаго упадка сил
увлекаться так называемой общественной дeятельностью..."
Он сурово осуждал русскую интеллигенцiю и прежде всего с практической
точки зрeнiя. Он говорил, что ея вeчный протест, обусловленный только
"нервическим раздраженiем" или 178 "лирическим отношенiем к вещам",
безсилен, не ведет к цeли, ибо пафос сам по себe не есть какая либо
сущность, а только форма проявленiй, сущностью же всякой борьбы является
личное религiозно-философское убeжденiе протестующаго и затeм -- пониманiе
исторической дeйствительности. Первое, что нужно русскому интеллигенту,
говорил он, это проникнуться ученiем Христа, "который костью стал в горлe
господ Михайловских", без чего невозможно религiозная культура личности, а
второе -- глубокая и серьезная культура и историческiй такт. Он говорил:
"Всякiя "Забытыя слова" оттого вeдь и забываются столь быстро и часто, что
мы их воспринимаем лишь нервами... Несчастье нашего поколeнiя заключается в
том, что у него совершенно отсутствовал интерес к религiи, к философiи, к
искусству и до сих пор отсутствует свободно развитое чувство, свободная
мысль... Людям, кромe политических форм и учрежденiй, нужен "дух", вeра,
истина, Бог... Ты скажешь: а все же умeли умирать за идею! Ах, легче
умереть, нежели осуществить! Односторонне протестующее общество даже в
случаe побeды может принести болeе зла, нежели добра... О, горек, тысячу раз
горек деспотизм, но он отнюдь не менeе горек, если проистекает от
"Феденьки", а не от Победоносцевых. Воображаю, что натворили бы "Феденьки"
на мeстe Победоносцевых! Что до нашего отношенiя к народу, то и тут не нужно
никакой нормы, кромe той нравственной нормы, которою вообще должны
опредeляться отношенiя между людьми, то есть закона любви, установленнаго
Христом..."
"Мнe думается, писал он в своей записной 179 книжкe, возражая Толстому,
послeдователем котораго он был во многом, я думаю, что раздать имeнiе нищим
-- не вся правда. Нужно, чтобы во мнe и в дeтях моих сохранилось то, что
есть добро: знанiе, образованность, цeлый ряд истинно хороших привычек, а
это все большей частью требует не одной головной передачи, а наслeдственной.
Отдавши имeнiе, отдам ли я дeйствительно все, чeм я обязан людям? Нeт,
благодаря чужому труду, я, кромe имeнiя, обладаю еще многим другим и этим
многим должен дeлиться с ближним, а не зарывать его в землю..."
Вообще безусловное пониманiе истины и условное осуществленiе ея -- один
из завeтных тезисов Эртеля. Всeм существом он чувствовал, что прямолинейная
принципiальность холодна, мертвенна, что теплота жизни только в компромиссe,
что полное самоотреченiе такая же нелeпость, как и всякое безусловное
осуществленiе истины. "Любить одинаково своего ребенка и чужого --
противоестественно. Достаточно, если твое личное чувство не погашает в тебe
справедливости, которая не позволяет зарeзать чужого ребенка ради удобства