романов) и один том писем. К роману "Гарденины" было
приложено предисловiе Толстого. К письмам -- его автобiографiя и статья
Гершензона: "Мiровозрeнiе Эртеля".
Толстой писал о "Гардениных", что, "начав читать эту книгу, не мог
оторваться, пока не прочел ее всю и не перечел нeкоторых мeст по нeсколько
раз". Он писал:
"Главное достоинство, кромe серьезнаго отношенiя к дeлу, кромe такого
знанiя народнаго быта, какого я не знаю ни у одного писателя, --
неподражаемое, невстречаемое нигдe достоинство этого романа есть
удивительный по вeрности, красотe, разнообразiю и силe народный язык. Такого
языка не найдешь ни у старых, ни у новых писателей. Мало того, что народный
язык его вeрен, силен, красив, он безконечно разнообразен. Старик дворовый
говорит одним языком, мастеровой другим, молодой парень третьим, бабы
четвертым, дeвки опять иным. У какого то писателя высчитали количество
употребляемых им слов. Я думаю, что у Эртеля количество это, особенно
народных слов, было бы самое большое из всeх русских писателей, да еще каких
вeрных, хороших, сильных, нигдe, кромe как в народe, не употребляемых слов.
И нигдe эти слова не подчеркнуты, не преувеличена их исключительность, не
чувствуется того, что так часто бывает, что автор хочет 172 щегольнуть,
удивить подслушанным им словечком..."
Это знанiе народа станет вполнe понятно, когда просмотришь
автобiографiю Эртеля.
-- Я родился, говорит он, 7 iюля 1855 года. Дeд мой был из берлинской
бюргерской семьи, юношей попал в армiю Наполеона и под Смоленском был взят в
плeн, а затeм увезен одним из русских офицеров в воронежскую деревню. Там он
вскорe перешел в православiе, женился на крeпостной дeвушкe, приписался в
Воронежскiе мeщане и всю послeдующую жизнь прожил управляющим в господских
имeнiях. Эту же должность наслeдовал и отец мой, тоже женившiйся на
крeпостной. Человeк он был весьма мало образованный, но любил читать, --
преимущественно историческiя книги, -- и не чужд был так называемым вопросам
политики и даже своего рода философiи; к прекрасным чертам его характера
нужно отнести большую доброту при наружной суровости, довольно чуткое
чувство справедливости и чрезвычайную трезвость ума, почти совершенно
совпадавшую со взглядами великорусскаго крестьянина. Что до моей матери,
незаконной дочери одного задонскаго помeщика, то, в противоположность отцу,
она была не прочь и от чувствительности и даже мечтательнаго романтизма...
-- Выучила читать меня она, писать же я выучился сам, сначала копируя с
книг печатныя буквы. Затeм мой крестный, тот помeщик Савельев, у котораго
отец долго был управляющим, предложил отцу взять меня к себe в дом. Жена
Савельева была француженка, актриса из какого то бульварнаго театра в
Парижe, почти совсeм не говорила по-русски, очень скучала и 173 привязалась
ко мнe как к игрушкe, рядила меня, кормила лакомствами... Впрочем, все это
длилось недолго. Отец поссорился с Савельевым, потерял мeсто -- и я был
обращен в "первобытное состоянiе". Тогда мы почти год бeдствовали на
квартирe у одного знакомаго мужика, пока отец не снял в аренду хутор...
-- Я пользовался совершенной свободой дeлать, что мнe угодно: играть с
деревенскими ребятами, читать, когда и что захочу... Когда отец взялся
"прiучать меня к хозяйству", мнe было 13 лeт. Я в то вр
приложено предисловiе Толстого. К письмам -- его автобiографiя и статья
Гершензона: "Мiровозрeнiе Эртеля".
Толстой писал о "Гардениных", что, "начав читать эту книгу, не мог
оторваться, пока не прочел ее всю и не перечел нeкоторых мeст по нeсколько
раз". Он писал:
"Главное достоинство, кромe серьезнаго отношенiя к дeлу, кромe такого
знанiя народнаго быта, какого я не знаю ни у одного писателя, --
неподражаемое, невстречаемое нигдe достоинство этого романа есть
удивительный по вeрности, красотe, разнообразiю и силe народный язык. Такого
языка не найдешь ни у старых, ни у новых писателей. Мало того, что народный
язык его вeрен, силен, красив, он безконечно разнообразен. Старик дворовый
говорит одним языком, мастеровой другим, молодой парень третьим, бабы
четвертым, дeвки опять иным. У какого то писателя высчитали количество
употребляемых им слов. Я думаю, что у Эртеля количество это, особенно
народных слов, было бы самое большое из всeх русских писателей, да еще каких
вeрных, хороших, сильных, нигдe, кромe как в народe, не употребляемых слов.
И нигдe эти слова не подчеркнуты, не преувеличена их исключительность, не
чувствуется того, что так часто бывает, что автор хочет 172 щегольнуть,
удивить подслушанным им словечком..."
Это знанiе народа станет вполнe понятно, когда просмотришь
автобiографiю Эртеля.
-- Я родился, говорит он, 7 iюля 1855 года. Дeд мой был из берлинской
бюргерской семьи, юношей попал в армiю Наполеона и под Смоленском был взят в
плeн, а затeм увезен одним из русских офицеров в воронежскую деревню. Там он
вскорe перешел в православiе, женился на крeпостной дeвушкe, приписался в
Воронежскiе мeщане и всю послeдующую жизнь прожил управляющим в господских
имeнiях. Эту же должность наслeдовал и отец мой, тоже женившiйся на
крeпостной. Человeк он был весьма мало образованный, но любил читать, --
преимущественно историческiя книги, -- и не чужд был так называемым вопросам
политики и даже своего рода философiи; к прекрасным чертам его характера
нужно отнести большую доброту при наружной суровости, довольно чуткое
чувство справедливости и чрезвычайную трезвость ума, почти совершенно
совпадавшую со взглядами великорусскаго крестьянина. Что до моей матери,
незаконной дочери одного задонскаго помeщика, то, в противоположность отцу,
она была не прочь и от чувствительности и даже мечтательнаго романтизма...
-- Выучила читать меня она, писать же я выучился сам, сначала копируя с
книг печатныя буквы. Затeм мой крестный, тот помeщик Савельев, у котораго
отец долго был управляющим, предложил отцу взять меня к себe в дом. Жена
Савельева была француженка, актриса из какого то бульварнаго театра в
Парижe, почти совсeм не говорила по-русски, очень скучала и 173 привязалась
ко мнe как к игрушкe, рядила меня, кормила лакомствами... Впрочем, все это
длилось недолго. Отец поссорился с Савельевым, потерял мeсто -- и я был
обращен в "первобытное состоянiе". Тогда мы почти год бeдствовали на
квартирe у одного знакомаго мужика, пока отец не снял в аренду хутор...
-- Я пользовался совершенной свободой дeлать, что мнe угодно: играть с
деревенскими ребятами, читать, когда и что захочу... Когда отец взялся
"прiучать меня к хозяйству", мнe было 13 лeт. Я в то вр