с сeтованьями о его
нуждe, печалях, с увлеченiем туманными идеалами образованности, прогресса,
свободы, равенства и братства..."
Этот то "здравый смысл" (если уж употребить столь чрезмeрно скромное
выраженiе) и сдeлал Эртеля такой крупной и своеобразной фигурой, как в
жизни, так и в литературe. Гершензон совершенно справедливо говорит, что
"нельзя вообразить себe болeе рeзкаго контраста, нежели тот, который
представляет фигура Эртеля среди худосочной и вялой русской интеллигенцiи
восьмидесятых годов". Да и жизнь его, повторяю, была лишь очень короткое
время болeе или менeе типичной жизнью интеллигента из разночинцев. Вскорe
она опять стала (даже и внeшне) чрезвычайно не похожа на таковую: послe
Твери Эртель только временами живал в столицах или заграницей, -- он опять
вернулся в деревню, к сельскому хозяйству и почти до самаго своего конца
отдавал ему половину всeх своих сил, сперва арендуя лично 176 для себя
клочок земли на родинe, а затeм управляя огромнeйшими и богатeйшими барскими
имeнiями (одно время даже сразу нeсколькими, разбросанными в цeлых девяти
губернiях, то есть "цeлым царством", как писал он мнe однажды).
Гершензон считает, что Эртель даже и как мыслитель был явленiем
"замeчательным", что мiровозренiе его "представляет собой чрезвычайно
оригинальную и цeнную систему идей". Сила мышленiя Эртеля, говорит он, была
в той области, которую Кант отводит "практическому разуму". Эртель был,
прежде всего, человeком дeла. Ему дана была от природы огромная
жизнеспособность, он был ярким представителем дeлателей жизни, обладал
страстной жаждой быть в непрерывной смeнe явленiй и дeйствiй. И вот этим то
и опредeлялся характер его мiровозренiя.
Все это мiровозренiе есть отвeт на двойственный вопрос: что позволяет
сдeлать жизнь и чего она требует. Вопрос об изначальной силe, движущей мiр,
и о конечной цeли этого движенiя Эртель оставлял без разсмотрeнiя.
Он, однако, не был рацiоналистом. Напротив, как раз живое чутье
дeйствительности научило его тому, что в основe всего видимаго есть элемент
невидимый, но не менeе реальный, и что не учитывать его в практических
расчетах значит рисковать ошибочностью всeх разсчетов. Оттого позитивизм
казался ему нестерпимой безсмысленостью.
Он думал, что жизнь рeзко распадается на явленiя двух родов: на
зависящiя исключительно от воли "Великаго Неизвeстнаго, котораго мы называем
Богом", то есть на такiя, к которым 177 мы должны относиться с безусловной
покорностью, и на зависящiя от нашей воли и устранимыя, по отношенiю к
которым борьба умeстна и необходима.
Он вeрил, что существует абсолютная истина, но стоял лишь за условное
осуществленiе ея, любил говорить: "В мeру, друг, в мeру!" -- то есть: не
ускоряй насильственно этот поступательный ход исторiи. Безусловное пониманiе
добра и зла и условное дeйствiе в осуществленiи перваго и в борьбe с
послeдним -- вот что нужно для всякой дeятельности, в том числe для всякой
протестующей, говорил он. Значит ли это, однако, что он проповeдывал
"умeренность и аккуратность"? Рeдко кто был менeе умeрен и аккуратен, чeм
он, вся жизнь котораго была страстной неумeренностью, "вeчным горeнiем в
дeлах душевных, общественных и житейских, страдальческими поисками внeшней и
внутренней гармонiи". Он сам нерeдко жаловался: "Все не удается возс
нуждe, печалях, с увлеченiем туманными идеалами образованности, прогресса,
свободы, равенства и братства..."
Этот то "здравый смысл" (если уж употребить столь чрезмeрно скромное
выраженiе) и сдeлал Эртеля такой крупной и своеобразной фигурой, как в
жизни, так и в литературe. Гершензон совершенно справедливо говорит, что
"нельзя вообразить себe болeе рeзкаго контраста, нежели тот, который
представляет фигура Эртеля среди худосочной и вялой русской интеллигенцiи
восьмидесятых годов". Да и жизнь его, повторяю, была лишь очень короткое
время болeе или менeе типичной жизнью интеллигента из разночинцев. Вскорe
она опять стала (даже и внeшне) чрезвычайно не похожа на таковую: послe
Твери Эртель только временами живал в столицах или заграницей, -- он опять
вернулся в деревню, к сельскому хозяйству и почти до самаго своего конца
отдавал ему половину всeх своих сил, сперва арендуя лично 176 для себя
клочок земли на родинe, а затeм управляя огромнeйшими и богатeйшими барскими
имeнiями (одно время даже сразу нeсколькими, разбросанными в цeлых девяти
губернiях, то есть "цeлым царством", как писал он мнe однажды).
Гершензон считает, что Эртель даже и как мыслитель был явленiем
"замeчательным", что мiровозренiе его "представляет собой чрезвычайно
оригинальную и цeнную систему идей". Сила мышленiя Эртеля, говорит он, была
в той области, которую Кант отводит "практическому разуму". Эртель был,
прежде всего, человeком дeла. Ему дана была от природы огромная
жизнеспособность, он был ярким представителем дeлателей жизни, обладал
страстной жаждой быть в непрерывной смeнe явленiй и дeйствiй. И вот этим то
и опредeлялся характер его мiровозренiя.
Все это мiровозренiе есть отвeт на двойственный вопрос: что позволяет
сдeлать жизнь и чего она требует. Вопрос об изначальной силe, движущей мiр,
и о конечной цeли этого движенiя Эртель оставлял без разсмотрeнiя.
Он, однако, не был рацiоналистом. Напротив, как раз живое чутье
дeйствительности научило его тому, что в основe всего видимаго есть элемент
невидимый, но не менeе реальный, и что не учитывать его в практических
расчетах значит рисковать ошибочностью всeх разсчетов. Оттого позитивизм
казался ему нестерпимой безсмысленостью.
Он думал, что жизнь рeзко распадается на явленiя двух родов: на
зависящiя исключительно от воли "Великаго Неизвeстнаго, котораго мы называем
Богом", то есть на такiя, к которым 177 мы должны относиться с безусловной
покорностью, и на зависящiя от нашей воли и устранимыя, по отношенiю к
которым борьба умeстна и необходима.
Он вeрил, что существует абсолютная истина, но стоял лишь за условное
осуществленiе ея, любил говорить: "В мeру, друг, в мeру!" -- то есть: не
ускоряй насильственно этот поступательный ход исторiи. Безусловное пониманiе
добра и зла и условное дeйствiе в осуществленiи перваго и в борьбe с
послeдним -- вот что нужно для всякой дeятельности, в том числe для всякой
протестующей, говорил он. Значит ли это, однако, что он проповeдывал
"умeренность и аккуратность"? Рeдко кто был менeе умeрен и аккуратен, чeм
он, вся жизнь котораго была страстной неумeренностью, "вeчным горeнiем в
дeлах душевных, общественных и житейских, страдальческими поисками внeшней и
внутренней гармонiи". Он сам нерeдко жаловался: "Все не удается возс