отмeтил описанiе свeтскаго салона, какую-то
баронессу и ея прiятельницу Бэтси, -- да, это уж неизбeжно: Бэтси -- и
грозовой вечер, -- "в густом, раскаленном воздухe чувствовалась
надвигающаяся гроза", -- и тот первый поцeлуй влюбленных, который уже тысячу
раз соединяли писатели с "надвигающейся грозой"... В "Ямe" отмeтил то мeсто,
гдe "огоньки зажглись в зеленых длинных египетских глазах артистки", пeнiе
которой так потрясло дeвиц публичнаго дома, что даже сам автор воскликнул
совершенно серьезно: "Такова власть генiя!"
Потом я стал читать дальше, взял первую попавшуюся под руку книгу,
прочел первый разсказ и огорчился еще больше. Книга эта начинается разсказом
"На разъeздe". Содержанiе его таково: eдут по желeзной дорогe в одном 155 и
том же купе случайно встрeтившiеся в пути какой-то молодой человeк, молодая
женщина, у которой была "тоненькая, изящная фигурка и развeвающiеся
пепельные волосы", и ея муж, гнусный старик чиновник, изображенный крайне
ядовито: "Господин Яворскiй не умeл и не мог ни о чем говорить, кромe своей
персоны, собственных ревматизмов и геморроев и на жену смотрeл, как на
благопрiобрeтенную собственность..." Этот старик день и ночь наставляет,
пилит свою несчастную "собственность", ревнует ее к молодому человeку,
говорит и ему грубости и тeм самым еще болeе раздувает загоравшуюся между
молодыми людьми любовь, в которой они в концe концов и признаются друг другу
на остановкe на каком-то разъeздe гдe их поeзд оказывается рядом с другим,
встрeчным, поeздом, а признавшись, перебeгают в этот поeзд, рeшив бросить
старика и соединиться навeки. Тут молодой человeк страстно воскликнул:
"Навсегда? На всю жизнь?" И молодая женщина "вмeсто отвeта спрятала свое
лицо у него на груди"...
Потом я перечитал то, что больше всего забыл: "Одиночество", "Святую
любовь", "Ночлег" и военные разсказы: "Ночная смeна", "Поход", "Дознанiе",
"Свадьба"... Первые три разсказа опять оказались слабы: и по
неубeдительности фабул и по исполненiю, -- написаны под Мопассана и Чехова и
опять уж так ладно, так гладко, так умeло... "У Вeры Львовны вдруг явилось
непреодолимое желанiе прильнуть как можно ближе к своему мужу, спрятать
голову на сильной груди этого близкаго человeка, согрeться его теплотой...
То и дeло легкiя тучки набeгали на свeтлый и круглый мeсяц и вдруг 156
окрашивались причудливым золотым сiянiем... Вeра Львовна впервые в своей
жизни натолкнулась на ужасное сознанiе, приходящее рано или поздно в голову
каждаго чуткаго, вдумчиваго человeка, -- на сознанiе той неумолимой,
непроницаемой преграды, которая вeчно стоит между двумя близкими людьми..."
И в этом разсказe, как и в предыдущих, что ни слово, то пошлость. Но в
военных разсказах дeло пошло уже иначе, я все чаще стал внутренне
восклицать: отлично! Тут опять все немножко не в мeру ладно, гладко, опытно,
но все это переходит в подлинное мастерство, все другой пробы, особенно
"Свадьба", разсказ не заставляющiй, не в примeр прочим названным, думать:
"ох, сколько тут Толстого и Чехова!" -- разсказ очень жестокiй, отдающiй
злым шаржем, но и блестящiй. А когда я дошел до того, что принадлежит к порe
высшаго развитiя купринскаго таланта, к тому, что я выдeлил выше, --
"Конокрады", "Болото" и так далeе, -- я, читая, уже не мог думать о
недостатках этих разсказо
баронессу и ея прiятельницу Бэтси, -- да, это уж неизбeжно: Бэтси -- и
грозовой вечер, -- "в густом, раскаленном воздухe чувствовалась
надвигающаяся гроза", -- и тот первый поцeлуй влюбленных, который уже тысячу
раз соединяли писатели с "надвигающейся грозой"... В "Ямe" отмeтил то мeсто,
гдe "огоньки зажглись в зеленых длинных египетских глазах артистки", пeнiе
которой так потрясло дeвиц публичнаго дома, что даже сам автор воскликнул
совершенно серьезно: "Такова власть генiя!"
Потом я стал читать дальше, взял первую попавшуюся под руку книгу,
прочел первый разсказ и огорчился еще больше. Книга эта начинается разсказом
"На разъeздe". Содержанiе его таково: eдут по желeзной дорогe в одном 155 и
том же купе случайно встрeтившiеся в пути какой-то молодой человeк, молодая
женщина, у которой была "тоненькая, изящная фигурка и развeвающiеся
пепельные волосы", и ея муж, гнусный старик чиновник, изображенный крайне
ядовито: "Господин Яворскiй не умeл и не мог ни о чем говорить, кромe своей
персоны, собственных ревматизмов и геморроев и на жену смотрeл, как на
благопрiобрeтенную собственность..." Этот старик день и ночь наставляет,
пилит свою несчастную "собственность", ревнует ее к молодому человeку,
говорит и ему грубости и тeм самым еще болeе раздувает загоравшуюся между
молодыми людьми любовь, в которой они в концe концов и признаются друг другу
на остановкe на каком-то разъeздe гдe их поeзд оказывается рядом с другим,
встрeчным, поeздом, а признавшись, перебeгают в этот поeзд, рeшив бросить
старика и соединиться навeки. Тут молодой человeк страстно воскликнул:
"Навсегда? На всю жизнь?" И молодая женщина "вмeсто отвeта спрятала свое
лицо у него на груди"...
Потом я перечитал то, что больше всего забыл: "Одиночество", "Святую
любовь", "Ночлег" и военные разсказы: "Ночная смeна", "Поход", "Дознанiе",
"Свадьба"... Первые три разсказа опять оказались слабы: и по
неубeдительности фабул и по исполненiю, -- написаны под Мопассана и Чехова и
опять уж так ладно, так гладко, так умeло... "У Вeры Львовны вдруг явилось
непреодолимое желанiе прильнуть как можно ближе к своему мужу, спрятать
голову на сильной груди этого близкаго человeка, согрeться его теплотой...
То и дeло легкiя тучки набeгали на свeтлый и круглый мeсяц и вдруг 156
окрашивались причудливым золотым сiянiем... Вeра Львовна впервые в своей
жизни натолкнулась на ужасное сознанiе, приходящее рано или поздно в голову
каждаго чуткаго, вдумчиваго человeка, -- на сознанiе той неумолимой,
непроницаемой преграды, которая вeчно стоит между двумя близкими людьми..."
И в этом разсказe, как и в предыдущих, что ни слово, то пошлость. Но в
военных разсказах дeло пошло уже иначе, я все чаще стал внутренне
восклицать: отлично! Тут опять все немножко не в мeру ладно, гладко, опытно,
но все это переходит в подлинное мастерство, все другой пробы, особенно
"Свадьба", разсказ не заставляющiй, не в примeр прочим названным, думать:
"ох, сколько тут Толстого и Чехова!" -- разсказ очень жестокiй, отдающiй
злым шаржем, но и блестящiй. А когда я дошел до того, что принадлежит к порe
высшаго развитiя купринскаго таланта, к тому, что я выдeлил выше, --
"Конокрады", "Болото" и так далeе, -- я, читая, уже не мог думать о
недостатках этих разсказо