не честолюбив, я самолюбив, -- как-то сказал я ему по какому-то
поводу.
-- А я? -- быстро спросил он. И на минуту 148 задумался, сощурив, по
своему обыкновенiю, глаза и пристально вглядываясь во что-то вдали. Потом
зачастил своей армейской скороговоркой: -- Да, я тоже. Я самолюбив до
бeшенства и от этого застeнчив иногда до низости. А на честолюбiе не имeю
даже права. Я писателем стал случайно, долго кормился чeм попало, потом стал
кормиться разсказишками, -- вот и вся моя писательская исторiя...
Он это часто повторял -- "я стал писателем случайно". Это, конечно, не
правда, опровергается его же собственными автобiографическими признанiями в
"Юнкерах". Но вот что правда -- это то, что, выйдя из полка и кормясь потом
дeйствительно чeм попало, он кормился между прочим при какой-то кiевской
газеткe не только журнальной работой, но и "разсказишками". Он мнe говорил,
что эти "разсказишки" он сбывал "за сущiе гроши, но очень легко", а писал
"на бeгу, на лету, посвистывая" и ловко попадая, по своей талантливости, во
вкус редактору и читателям. И с той же ловкостью он продолжал писать -- уже
не для кiевской газетки, а для толстых журналов.
Я сказал: "по своей талантливости". Нужно сказать сильнeй -- большой
талантливости. Всeм извeстно, в какой средe он рос, гдe и как провел свою
молодость и с какими людьми общался всю свою послeдующую жизнь. А что он
читал? И гдe и когда? В своем автобiографическом письмe к критику Измайлову
он говорит:
-- Когда я вышел из полка, самое тяжелое было то, что у меня не было
никаких знанiй, ни научных, ни житейских. С ненасытимой и до 149 сей поры
жадностью я накинулся на жизнь и на книги...
Но надолго ли накинулся он на книги (если только правда, что
"накинулся")? Во всяком случаe слова "и до сей поры" -- весьма сомнительны.
Все его развитiе, все образованiе совершалось тоже "на лету", давалось ему и
усваивалось им по его способностям легко, слeдствiем чего и вышло то, что в
смыслe -- как бы это сказать? -- интеллигентности, что ли,-- уровень его
произведенiй был вполнe обычный. Нужно помнить еще и то, что он всю жизнь
пил, так что даже удивительно, как он мог при этом писать, да еще нерeдко
так ярко, крeпко, здраво, вообще в полную противоположность с тeм, как он
жил, каким был в жизни, а не в писательствe.
Как он жил, каким он был в жизни, извeстно. И вот что замeчательно: та
разница, которая была между тeм, как он жил и как писал. Критики без конца
говорили о необыкновенной "стихiйности", "непосредственности" его
произведенiй, о той "первичности переживанiй, которыми они плeняют". Читаешь
о нем и сейчас то же самое: "Помeшали Куприну стать великим писателем только
стихiйность его дарованiй и истинно русская небережливость, слишком большое
довeрiе к "нутру", в ущерб законченности и отдeланности во всeх смыслах...
то, что он "не кончил консерваторiи", как говорили символисты о бытовиках...
в своем творчествe Куприн, по самой природe своей, не книжный человeк, не
вдохновлялся литературными сюжетами... Ни в нем, ни в его героях не было
двойственности..." Все это требует больших оговорок. Точно-ли не было
двойственности в нем? Жил он дeйствительно "стихiйно", "непосредственно",
150 "по нутру" -- тут ему и впрямь всякое море было по колeно, тут он так не
цeнил ни своего тeла, ни ума, ни сердца, ни своей репутацiи, что был и еще
дол
поводу.
-- А я? -- быстро спросил он. И на минуту 148 задумался, сощурив, по
своему обыкновенiю, глаза и пристально вглядываясь во что-то вдали. Потом
зачастил своей армейской скороговоркой: -- Да, я тоже. Я самолюбив до
бeшенства и от этого застeнчив иногда до низости. А на честолюбiе не имeю
даже права. Я писателем стал случайно, долго кормился чeм попало, потом стал
кормиться разсказишками, -- вот и вся моя писательская исторiя...
Он это часто повторял -- "я стал писателем случайно". Это, конечно, не
правда, опровергается его же собственными автобiографическими признанiями в
"Юнкерах". Но вот что правда -- это то, что, выйдя из полка и кормясь потом
дeйствительно чeм попало, он кормился между прочим при какой-то кiевской
газеткe не только журнальной работой, но и "разсказишками". Он мнe говорил,
что эти "разсказишки" он сбывал "за сущiе гроши, но очень легко", а писал
"на бeгу, на лету, посвистывая" и ловко попадая, по своей талантливости, во
вкус редактору и читателям. И с той же ловкостью он продолжал писать -- уже
не для кiевской газетки, а для толстых журналов.
Я сказал: "по своей талантливости". Нужно сказать сильнeй -- большой
талантливости. Всeм извeстно, в какой средe он рос, гдe и как провел свою
молодость и с какими людьми общался всю свою послeдующую жизнь. А что он
читал? И гдe и когда? В своем автобiографическом письмe к критику Измайлову
он говорит:
-- Когда я вышел из полка, самое тяжелое было то, что у меня не было
никаких знанiй, ни научных, ни житейских. С ненасытимой и до 149 сей поры
жадностью я накинулся на жизнь и на книги...
Но надолго ли накинулся он на книги (если только правда, что
"накинулся")? Во всяком случаe слова "и до сей поры" -- весьма сомнительны.
Все его развитiе, все образованiе совершалось тоже "на лету", давалось ему и
усваивалось им по его способностям легко, слeдствiем чего и вышло то, что в
смыслe -- как бы это сказать? -- интеллигентности, что ли,-- уровень его
произведенiй был вполнe обычный. Нужно помнить еще и то, что он всю жизнь
пил, так что даже удивительно, как он мог при этом писать, да еще нерeдко
так ярко, крeпко, здраво, вообще в полную противоположность с тeм, как он
жил, каким был в жизни, а не в писательствe.
Как он жил, каким он был в жизни, извeстно. И вот что замeчательно: та
разница, которая была между тeм, как он жил и как писал. Критики без конца
говорили о необыкновенной "стихiйности", "непосредственности" его
произведенiй, о той "первичности переживанiй, которыми они плeняют". Читаешь
о нем и сейчас то же самое: "Помeшали Куприну стать великим писателем только
стихiйность его дарованiй и истинно русская небережливость, слишком большое
довeрiе к "нутру", в ущерб законченности и отдeланности во всeх смыслах...
то, что он "не кончил консерваторiи", как говорили символисты о бытовиках...
в своем творчествe Куприн, по самой природe своей, не книжный человeк, не
вдохновлялся литературными сюжетами... Ни в нем, ни в его героях не было
двойственности..." Все это требует больших оговорок. Точно-ли не было
двойственности в нем? Жил он дeйствительно "стихiйно", "непосредственно",
150 "по нутру" -- тут ему и впрямь всякое море было по колeно, тут он так не
цeнил ни своего тeла, ни ума, ни сердца, ни своей репутацiи, что был и еще
дол