го будет притчей во языцeх. А каким был как писатель? Нeт,
"консерваторiю" он проходил (это уже другое дeло, какую именно). И в силу
его талантливости, той быстроты, с которой он набивал руку в писательствe,
далеко не все шло ему на пользу тут.
Это еще мелочи, -- то, что не мало было в его разсказах даже и средней
поры его писательства таких пошлых выраженiй, как "шикарная женщина",
"шикарный ресторан", "желeзный закон борьбы за существованiе", "его нeжная,
почти женственная натура содрогалась от грубых прикосновенiй
дeйствительности с ея бурными, но суровыми нуждами", "стройная, грацiозная
фигура Нины, личико которой обрамляли пряди пепельных волос, неотступно
носилась перед его умственным взором..." Это еще полбeды, -- бeда в том, что
в талантливость Куприна входил большой дар заражаться и пользоваться не
только мелкими шаблонами, но и крупными, не только внeшними, но и
внутренними. И выходило так: требуется что-нибудь подходящее для кiевской
газетки? пожалуйста, -- в пять минут сдeлаю и, если нужно, не побрезгаю
писать вродe того, что "заходящее солнце косыми лучами освeщало вершины
дерев..."; надо писать разсказ для "Русскаго Богатства"? И за этим дeло не
постоит, -- вот вам "Молох":
"Заводскiй гудок протяжно ревeл, возвeщая начало рабочаго дня. Густой,
хриплый звук, 151 казалось, выходит из-под земли и низко разстилался по ея
поверхности..."
Развe плохо для вступленiя в смыслe литературности? Все честь честью --
вплоть до пошлаго ритма этих двух предложенiй, который едва ли уступит ритму
фразы о заходящем солнцe с его косыми лучами. Все как надо и дальше, есть
все, что требуется по образцам даннаго времени, и все, что полагается для
разсказа о "Молохe": "Нeжная, почти женственная натура" болeзненно-нервнаго
интеллигента, инженера Боброва, который доходит на своей, "страдальческой"
службe капитализму до морфинизма, "акула" капитализма Квашнин, выдающiй
замуж за своего служащаго, подлаго карьериста, эту "стройную, грацiозную"
Нину, дочь другого заводскаго служащаго и возлюбленную Боброва, с цeлью
сдeлать ее своей любовницей, бунт доведенных до отчаянiя голодом и холодом
рабочих, пожар завода...
Я всегда помнил тe многiя большiя достоинства, с которыми написаны его
"Конокрады", "Болото", "На покоe", "Лeсная глушь", "Рeка жизни", "Трус",
"Штабс-капитан Рыбников", "Гамбринус", чудесные разсказы о Балаклавских
рыбаках и даже "Поединок" или начало "Ямы", но всегда многое задавало меня
даже и в этих разсказах. Вот, напримeр, в "Рeкe жизни", предсмертное письмо
застрeлившагося в номерах "Сербiя" студента: "Не я один погиб от моральной
заразы... Все прошлое поколeнiе выросло в духe набожной тишины,
насильственнаго почтенiя к старшим, безличности и безгласности. Будь же
проклято это подлое время, время молчанiя и нищенства, это благоденственное
152 и мiрное житiе под безмолвной сeнью благочестивой реакцiи!" Это ли не
"литература"? Потом я долго не перечитывал его и, когда теперь рeшил
перечесть, тотчас огорчился: я сперва стал только перелистывать его книги и
увидал на них множество моих давнишних карандашных отмeток. Вот кое-что из
того, что я отмeчал:
-- Это была страшная и захватывающая картина (картина завода).
Человeческiй труд кипeл здeсь, как огромный и прочный механизм. Тысяча людей
собрались сюда
"консерваторiю" он проходил (это уже другое дeло, какую именно). И в силу
его талантливости, той быстроты, с которой он набивал руку в писательствe,
далеко не все шло ему на пользу тут.
Это еще мелочи, -- то, что не мало было в его разсказах даже и средней
поры его писательства таких пошлых выраженiй, как "шикарная женщина",
"шикарный ресторан", "желeзный закон борьбы за существованiе", "его нeжная,
почти женственная натура содрогалась от грубых прикосновенiй
дeйствительности с ея бурными, но суровыми нуждами", "стройная, грацiозная
фигура Нины, личико которой обрамляли пряди пепельных волос, неотступно
носилась перед его умственным взором..." Это еще полбeды, -- бeда в том, что
в талантливость Куприна входил большой дар заражаться и пользоваться не
только мелкими шаблонами, но и крупными, не только внeшними, но и
внутренними. И выходило так: требуется что-нибудь подходящее для кiевской
газетки? пожалуйста, -- в пять минут сдeлаю и, если нужно, не побрезгаю
писать вродe того, что "заходящее солнце косыми лучами освeщало вершины
дерев..."; надо писать разсказ для "Русскаго Богатства"? И за этим дeло не
постоит, -- вот вам "Молох":
"Заводскiй гудок протяжно ревeл, возвeщая начало рабочаго дня. Густой,
хриплый звук, 151 казалось, выходит из-под земли и низко разстилался по ея
поверхности..."
Развe плохо для вступленiя в смыслe литературности? Все честь честью --
вплоть до пошлаго ритма этих двух предложенiй, который едва ли уступит ритму
фразы о заходящем солнцe с его косыми лучами. Все как надо и дальше, есть
все, что требуется по образцам даннаго времени, и все, что полагается для
разсказа о "Молохe": "Нeжная, почти женственная натура" болeзненно-нервнаго
интеллигента, инженера Боброва, который доходит на своей, "страдальческой"
службe капитализму до морфинизма, "акула" капитализма Квашнин, выдающiй
замуж за своего служащаго, подлаго карьериста, эту "стройную, грацiозную"
Нину, дочь другого заводскаго служащаго и возлюбленную Боброва, с цeлью
сдeлать ее своей любовницей, бунт доведенных до отчаянiя голодом и холодом
рабочих, пожар завода...
Я всегда помнил тe многiя большiя достоинства, с которыми написаны его
"Конокрады", "Болото", "На покоe", "Лeсная глушь", "Рeка жизни", "Трус",
"Штабс-капитан Рыбников", "Гамбринус", чудесные разсказы о Балаклавских
рыбаках и даже "Поединок" или начало "Ямы", но всегда многое задавало меня
даже и в этих разсказах. Вот, напримeр, в "Рeкe жизни", предсмертное письмо
застрeлившагося в номерах "Сербiя" студента: "Не я один погиб от моральной
заразы... Все прошлое поколeнiе выросло в духe набожной тишины,
насильственнаго почтенiя к старшим, безличности и безгласности. Будь же
проклято это подлое время, время молчанiя и нищенства, это благоденственное
152 и мiрное житiе под безмолвной сeнью благочестивой реакцiи!" Это ли не
"литература"? Потом я долго не перечитывал его и, когда теперь рeшил
перечесть, тотчас огорчился: я сперва стал только перелистывать его книги и
увидал на них множество моих давнишних карандашных отмeток. Вот кое-что из
того, что я отмeчал:
-- Это была страшная и захватывающая картина (картина завода).
Человeческiй труд кипeл здeсь, как огромный и прочный механизм. Тысяча людей
собрались сюда