с разных концов земли, чтобы, повинуясь желeзному закону
борьбы за существованiе, отдать свои силы, здоровье, ум и энергiю за один
только шаг вперед промышленнаго прогресса... ("Молох")
-- Весь противоположный угол избы занимала большая печь, и с нея
глядeли, свeсившись вниз, двe дeтскiя головки с выгорeвшими на солнцe
волосами... В углу перед образом стоял пустой стол, и на металлическом прутe
спускалась с потолка висячая убогая лампа с черным от копоти, стеклом.
Студент присeл около стола, и тотчас ему стало скучно и тяжело, как будто он
пробыл здeсь много, много часов в томительном и вынужденном бездeйствiи...
-- Окончив чай, он (мужик) перекрестился, перевернул чашку вверх дном,
а оставшiйся крошечный, кусочек сахару бережливо положил обратно в
коробочку...
-- В оконное стекло билась и настойчиво жужжала муха, точно повторяя
все одну и ту же докучную, безконечную жалобу...
-- К чему эта жизнь? -- говорил он (студент) со страстными слезами на
глазах. -- Кому нужно это жалкое, нечеловeческое прозябанiе? 153 Какой смысл
в болeзнях и смертях милых, ни в чем не повинных дeтей, у которых высасывает
кровь уродливый болотный кошмар... ("Болото").
-- Странный звук внезапно нарушил глубокое ночное молчанiе... Он
пронесся по лeсу низко, над самой землею, и стих... ("Лeсная глушь").
-- Он открывал глаза и фантастическiе звуки превращались в простой
скрип полозьев, в звон колокольчика на дышлe; и по-прежнему разстилались и
налeво и направо спящiя бeлыя поля, по-прежнему торчала перед ним черная,
согнутая спина очередного ямщика, по-прежнему равномeрно двигались лошадиные
крупы и мотались завязанные в узел хвосты...
-- Позвольте представиться: мeстный пристав и, так сказать,
громовержец, Ирисов, Павел Афиногенович... ("Жидовка").
Право, трудно было не отмeчать всe эти тысячу раз петыя и перепeтыя,
обязательно "свeшивающiяся с печки" дeтскiя головки, этот вeчный огрызок
сахару, муху, которая "точно повторяла докучную жалобу", чеховскаго студента
из "Болота", тургеневскiй "странный звук, внезапно пронесшiйся по лeсу",
толстовскую дремоту в санях ("по-прежнему равномeрно двигались лошадиные
крупы..."), этого громовержца пристава, фамилiя котораго уж непремeнно
Ирисов или Гiацинтов, а отчество Афиногенович или Ардалiонович -- и опять
это самое что ни на есть чеховское в "Мелюзгe": разговоры затерянных гдe-то
в сeверных снeгах учителя и фельдшера:
-- Иногда учителю начинало казаться, что он, с тeх пор, как помнит
себя, никуда не 154 выeзжал из Курши... что он только в забытой сказкe или
во снe слышал про другую жизнь, гдe есть цвeты, сердечные, вeжливые люди,
умныя книги, женскiе нeжные голоса и улыбки...
-- Я всегда, Сергeй Фирсыч, думал, что это хорошо -- приносить свою,
хоть самую малюсенькую пользу, -- говорил учитель фельдшеру. -- Я гляжу,
напримeр, на какое-нибудь прекраснeйшее зданiе на дворец или собор, и думаю:
пусть имя архитектора останется безсмертным на вeки вeчные, я радуюсь его
славe и я совсeм ему не завидую. Но вeдь и незамeтный каменщик, который тоже
с любовью клал свой кирпич и обмазывал его известкой, развe он также не
может чувствовать счастья и гордости? И я часто думаю, что мы с тобой --
крошечные люди, мелюзга, но если человeчество станет когда-нибудь свободным
и прекрасным...
В разсказe "Нарцыс" я
борьбы за существованiе, отдать свои силы, здоровье, ум и энергiю за один
только шаг вперед промышленнаго прогресса... ("Молох")
-- Весь противоположный угол избы занимала большая печь, и с нея
глядeли, свeсившись вниз, двe дeтскiя головки с выгорeвшими на солнцe
волосами... В углу перед образом стоял пустой стол, и на металлическом прутe
спускалась с потолка висячая убогая лампа с черным от копоти, стеклом.
Студент присeл около стола, и тотчас ему стало скучно и тяжело, как будто он
пробыл здeсь много, много часов в томительном и вынужденном бездeйствiи...
-- Окончив чай, он (мужик) перекрестился, перевернул чашку вверх дном,
а оставшiйся крошечный, кусочек сахару бережливо положил обратно в
коробочку...
-- В оконное стекло билась и настойчиво жужжала муха, точно повторяя
все одну и ту же докучную, безконечную жалобу...
-- К чему эта жизнь? -- говорил он (студент) со страстными слезами на
глазах. -- Кому нужно это жалкое, нечеловeческое прозябанiе? 153 Какой смысл
в болeзнях и смертях милых, ни в чем не повинных дeтей, у которых высасывает
кровь уродливый болотный кошмар... ("Болото").
-- Странный звук внезапно нарушил глубокое ночное молчанiе... Он
пронесся по лeсу низко, над самой землею, и стих... ("Лeсная глушь").
-- Он открывал глаза и фантастическiе звуки превращались в простой
скрип полозьев, в звон колокольчика на дышлe; и по-прежнему разстилались и
налeво и направо спящiя бeлыя поля, по-прежнему торчала перед ним черная,
согнутая спина очередного ямщика, по-прежнему равномeрно двигались лошадиные
крупы и мотались завязанные в узел хвосты...
-- Позвольте представиться: мeстный пристав и, так сказать,
громовержец, Ирисов, Павел Афиногенович... ("Жидовка").
Право, трудно было не отмeчать всe эти тысячу раз петыя и перепeтыя,
обязательно "свeшивающiяся с печки" дeтскiя головки, этот вeчный огрызок
сахару, муху, которая "точно повторяла докучную жалобу", чеховскаго студента
из "Болота", тургеневскiй "странный звук, внезапно пронесшiйся по лeсу",
толстовскую дремоту в санях ("по-прежнему равномeрно двигались лошадиные
крупы..."), этого громовержца пристава, фамилiя котораго уж непремeнно
Ирисов или Гiацинтов, а отчество Афиногенович или Ардалiонович -- и опять
это самое что ни на есть чеховское в "Мелюзгe": разговоры затерянных гдe-то
в сeверных снeгах учителя и фельдшера:
-- Иногда учителю начинало казаться, что он, с тeх пор, как помнит
себя, никуда не 154 выeзжал из Курши... что он только в забытой сказкe или
во снe слышал про другую жизнь, гдe есть цвeты, сердечные, вeжливые люди,
умныя книги, женскiе нeжные голоса и улыбки...
-- Я всегда, Сергeй Фирсыч, думал, что это хорошо -- приносить свою,
хоть самую малюсенькую пользу, -- говорил учитель фельдшеру. -- Я гляжу,
напримeр, на какое-нибудь прекраснeйшее зданiе на дворец или собор, и думаю:
пусть имя архитектора останется безсмертным на вeки вeчные, я радуюсь его
славe и я совсeм ему не завидую. Но вeдь и незамeтный каменщик, который тоже
с любовью клал свой кирпич и обмазывал его известкой, развe он также не
может чувствовать счастья и гордости? И я часто думаю, что мы с тобой --
крошечные люди, мелюзга, но если человeчество станет когда-нибудь свободным
и прекрасным...
В разсказe "Нарцыс" я