нился на дочери
Давыдовой, в дом которой я ввел его, стал хозяином "Мiра Божьяго", потому
что Давыдова умерла через нeсколько дней послe того, как он совершенно
внезапно сдeлал предложенiе ея дочери, жить стал в достаткe, с замашками
барина, все больше дeлаясь своим человeком и в высших литературных кругах,
главное же, стал много писать и каждой своей новой вещью завоевывал себe все
большiй успeх. В эту пору он написал свои лучшiя вещи: "Конокрад", "Болото",
"Трус", "Рeка Жизни", 146 "Гамбринус"... Когда появился его "Поединок",
слава его стала особенно велика...
Восемнадцать лeт тому назад, когда мы жили с ним и его второй женой уже
в Парижe, -- самыми близкими сосeдями, в одном и том же домe, -- и он пил
особенно много, доктор, осмотрeвшiй его, однажды твердо сказал нам: "Если он
пить не бросит, жить ему осталось не больше шести мeсяцев". Но он и не
подумал бросить пить и держался послe того еще лeт пятнадцать, "молодцом во
всeх отношенiях", как говорили нeкоторые. Но всему есть предeл, настал конец
и рeдким силам моего друга: года три тому назад, прieхав с юга, я как-то
встрeтил его на улицe и внутренне ахнул: и слeда не осталось от прежняго
Куприна! Он шел мелкими, жалкими шажками, плелся такой худенькiй,
слабенькiй, что, казалось, первый, порыв вeтра сдует его с ног, не сразу
узнал меня, потом обнял с такой трогательной нeжностью, с такой грустной
кротостью, что у меня слезы навернулись на глаза. Как-то я получил от него
открытку в двe-три строчки, -- такiя крупныя, дрожащiя каракули и с такими
нелeпыми пропусками букв, точно их выводил ребенок... Все это и было
причиной того, что за послeднiе два года я не видал его ни разу, ни разу не
навeстил его: да простит мнe Бог -- не в силах был видeть его в таком
состоянiи...
Прошлым лeтом, проснувшись утром под Парижем в поeздe, на возвратном
пути из Италiи, и развернув газету, поданную мнe вагонным проводником, я был
поражен совершенно неожиданным для меня извeстiем:
"Александр Иванович Куприн возвратился в СССР...." 147
Никаких политических чувств по отношенiю к его "возвращенiю" я,
конечно, не испытал. Он не уeхал в Россiю, -- его туда увезли, уже совсeм
больного, впавшаго в младенчество. Я испытал только большую грусть при
мысли, что уже никогда не увижу его больше.
___
Перечитывая Куприна, думая, между прочим, о времени его славы,
вспоминаю его отношенiе к ней. Другiе -- Горькiй, Андреев, Шаляпин -- жили в
непрестанном упоенiи своими славами, в непрерывном чувствованiи их не только
на людях, на всяких публичных собранiях, но и в гостях, друг у друга, в
отдeльных кабинетах ресторанов, -- сидeли, говорили, курили с ужасной
неестественностью, каждую минуту подчеркивали избранность своей компанiи и
свою фальшивую дружбу этими к каждому слову прибавляемыми "ты, Алексeй, ты,
Леонид, ты, Федор..." А Куприн, даже в тe годы, когда мало уступал в
россiйской славe Горькому, Андрееву, нес ее так, как будто ничего новаго не
случилось в его жизни. Казалось, что он не придает ей ни малeйшаго значенiя.
Дружит, не разстается только с прежними и новыми друзьями и собутыльниками
вродe пьяницы и босяка Маныча. Слава и деньги дали ему, казалось, одно --
уже полную свободу дeлать в своей жизни то, чего моя нога хочет, жечь с двух
концов свою свeчу, посылать к чорту все и вся.
-- Я
Давыдовой, в дом которой я ввел его, стал хозяином "Мiра Божьяго", потому
что Давыдова умерла через нeсколько дней послe того, как он совершенно
внезапно сдeлал предложенiе ея дочери, жить стал в достаткe, с замашками
барина, все больше дeлаясь своим человeком и в высших литературных кругах,
главное же, стал много писать и каждой своей новой вещью завоевывал себe все
большiй успeх. В эту пору он написал свои лучшiя вещи: "Конокрад", "Болото",
"Трус", "Рeка Жизни", 146 "Гамбринус"... Когда появился его "Поединок",
слава его стала особенно велика...
Восемнадцать лeт тому назад, когда мы жили с ним и его второй женой уже
в Парижe, -- самыми близкими сосeдями, в одном и том же домe, -- и он пил
особенно много, доктор, осмотрeвшiй его, однажды твердо сказал нам: "Если он
пить не бросит, жить ему осталось не больше шести мeсяцев". Но он и не
подумал бросить пить и держался послe того еще лeт пятнадцать, "молодцом во
всeх отношенiях", как говорили нeкоторые. Но всему есть предeл, настал конец
и рeдким силам моего друга: года три тому назад, прieхав с юга, я как-то
встрeтил его на улицe и внутренне ахнул: и слeда не осталось от прежняго
Куприна! Он шел мелкими, жалкими шажками, плелся такой худенькiй,
слабенькiй, что, казалось, первый, порыв вeтра сдует его с ног, не сразу
узнал меня, потом обнял с такой трогательной нeжностью, с такой грустной
кротостью, что у меня слезы навернулись на глаза. Как-то я получил от него
открытку в двe-три строчки, -- такiя крупныя, дрожащiя каракули и с такими
нелeпыми пропусками букв, точно их выводил ребенок... Все это и было
причиной того, что за послeднiе два года я не видал его ни разу, ни разу не
навeстил его: да простит мнe Бог -- не в силах был видeть его в таком
состоянiи...
Прошлым лeтом, проснувшись утром под Парижем в поeздe, на возвратном
пути из Италiи, и развернув газету, поданную мнe вагонным проводником, я был
поражен совершенно неожиданным для меня извeстiем:
"Александр Иванович Куприн возвратился в СССР...." 147
Никаких политических чувств по отношенiю к его "возвращенiю" я,
конечно, не испытал. Он не уeхал в Россiю, -- его туда увезли, уже совсeм
больного, впавшаго в младенчество. Я испытал только большую грусть при
мысли, что уже никогда не увижу его больше.
___
Перечитывая Куприна, думая, между прочим, о времени его славы,
вспоминаю его отношенiе к ней. Другiе -- Горькiй, Андреев, Шаляпин -- жили в
непрестанном упоенiи своими славами, в непрерывном чувствованiи их не только
на людях, на всяких публичных собранiях, но и в гостях, друг у друга, в
отдeльных кабинетах ресторанов, -- сидeли, говорили, курили с ужасной
неестественностью, каждую минуту подчеркивали избранность своей компанiи и
свою фальшивую дружбу этими к каждому слову прибавляемыми "ты, Алексeй, ты,
Леонид, ты, Федор..." А Куприн, даже в тe годы, когда мало уступал в
россiйской славe Горькому, Андрееву, нес ее так, как будто ничего новаго не
случилось в его жизни. Казалось, что он не придает ей ни малeйшаго значенiя.
Дружит, не разстается только с прежними и новыми друзьями и собутыльниками
вродe пьяницы и босяка Маныча. Слава и деньги дали ему, казалось, одно --
уже полную свободу дeлать в своей жизни то, чего моя нога хочет, жечь с двух
концов свою свeчу, посылать к чорту все и вся.
-- Я