ля заработка.
-- "Да меня же никуда не примут", жалостливо скулил он в отвeт. -- "Но
вeдь вы уже печатались!" -- "Да, а теперь, чувствую, напишу такую ерунду,
что не примут". -- "Я хорошо знаком с Давыдовой, издательницей "Мiра
Божьяго", -- ручаюсь, что там примут". -- "Очень благодарю, но что-ж я
напишу? Ничего не могу придумать!" -- "Вы знаете, напримeр, солдат, --
напишите что-нибудь о них. Напримeр, как какой-нибудь молодой солдат ходит
ночью на часах и томится, скучает, вспоминает деревню..." -- "Но я же не
знаю деревни!" -- "Пустяки, я знаю, давайте придумывать вмeстe..." -- Так и
написал он свою "Ночную смeну", которую мы послали в "Мiр Божiй", потом еще
какой-то разсказик, который я немедленно отвез в Одессу, в "Одесскiя
Новости", -- сам он почему-то 144 "ужасно боялся", -- и за который мнe
удалось тут же схватить для него 25 рублей авансом. Он ждал меня на улицe и,
когда я выскочил к нему из редакцiи с двадцатипятирублевкой, глазам своим не
повeрил от счастья, потом побeжал покупать себe "штиблеты", потом на лихачe
помчал меня в приморскiй ресторан "Аркадiю" угощать жареной скумбрiей и
бeлым безсарабским вином... Сколько раз, сколько лeт и какой бeшеной
скороговоркой кричал он мнe во хмелю впослeдствiи:
-- Никогда не прощу тебe, как ты смeл мнe благодeтельствовать, обувать
меня, нищаго, босого!
Странно вообще шла наша дружба в теченiе цeлых десятилeтiй: то бывал он
со мной нeжен, любовно называл Ричардом, Альбертом, Васей, то вдруг
озлоблялся, даже трезвый: "Ненавижу, как ты пишешь, у меня от твоей
изобразительности в глазах рябит. Одно цeню, ты пишешь отличным языком, а
кромe того отлично верхом eздишь. Помнишь, как мы закатывались в Крыму в
горы?" Про хмельного я уж и не говорю: во хмелю, в который он впадал,
несмотря на все свое удивительное здоровье, от одной рюмки водки, он лeз на
ссоры чуть не со всяким, кто попадался ему под руку. Дикая горячность его
натуры была вообще совершенно поразительна, равно как и перемeнчивость
настроенiй. Чeм больше я узнавал его, тeм все больше думал, что нeт никакой
надежды на его мало-мальски правильную, обыденную жизнь, на планомeрную
литературную работу: мотал он свое здоровье, свои силы и способности с
расточительностью невeроятной, жил гдe 145 попало и как попало с
безшабашностью человeка, которому все трын трава...
Первые годы нашего знакомства чаще всего мы встрeчались в Одессe, и тут
я видeл, как он опускается все больше и больше, дни проводит то в порту, то
в самых низких кабачках и пивных, ночует в самых страшных номерах, ничего не
читает и ни кeм не интересуется, кромe портовых рыбаков, цирковых борцов и
клоунов... В ту пору он особенно часто говорил, что "писателем он стал
совершенно случайно, хотя с великой страстью, даже сладострастiем придавался
при встрeчах со мной смакованiем всяких острых художественных наблюденiй и
очень часто проявлял какiя-то eдкiя душевныя склонности -- охоту, напримeр,
к издeвательству над людьми: "Взять какого-нибудь болвана, часто говорил он
с упоенiем, взять какую-нибудь самолюбивую бездарность и одурачить ее самыми
безстыдными похвалами, вообще всячески "развертeть" ее, -- да что же может
быть слаще этого?"
Потом в жизни его вдруг выступил рeзкiй перелом: он попал в Петербург,
вошел в близость с литературной средой, неожиданно же
-- "Да меня же никуда не примут", жалостливо скулил он в отвeт. -- "Но
вeдь вы уже печатались!" -- "Да, а теперь, чувствую, напишу такую ерунду,
что не примут". -- "Я хорошо знаком с Давыдовой, издательницей "Мiра
Божьяго", -- ручаюсь, что там примут". -- "Очень благодарю, но что-ж я
напишу? Ничего не могу придумать!" -- "Вы знаете, напримeр, солдат, --
напишите что-нибудь о них. Напримeр, как какой-нибудь молодой солдат ходит
ночью на часах и томится, скучает, вспоминает деревню..." -- "Но я же не
знаю деревни!" -- "Пустяки, я знаю, давайте придумывать вмeстe..." -- Так и
написал он свою "Ночную смeну", которую мы послали в "Мiр Божiй", потом еще
какой-то разсказик, который я немедленно отвез в Одессу, в "Одесскiя
Новости", -- сам он почему-то 144 "ужасно боялся", -- и за который мнe
удалось тут же схватить для него 25 рублей авансом. Он ждал меня на улицe и,
когда я выскочил к нему из редакцiи с двадцатипятирублевкой, глазам своим не
повeрил от счастья, потом побeжал покупать себe "штиблеты", потом на лихачe
помчал меня в приморскiй ресторан "Аркадiю" угощать жареной скумбрiей и
бeлым безсарабским вином... Сколько раз, сколько лeт и какой бeшеной
скороговоркой кричал он мнe во хмелю впослeдствiи:
-- Никогда не прощу тебe, как ты смeл мнe благодeтельствовать, обувать
меня, нищаго, босого!
Странно вообще шла наша дружба в теченiе цeлых десятилeтiй: то бывал он
со мной нeжен, любовно называл Ричардом, Альбертом, Васей, то вдруг
озлоблялся, даже трезвый: "Ненавижу, как ты пишешь, у меня от твоей
изобразительности в глазах рябит. Одно цeню, ты пишешь отличным языком, а
кромe того отлично верхом eздишь. Помнишь, как мы закатывались в Крыму в
горы?" Про хмельного я уж и не говорю: во хмелю, в который он впадал,
несмотря на все свое удивительное здоровье, от одной рюмки водки, он лeз на
ссоры чуть не со всяким, кто попадался ему под руку. Дикая горячность его
натуры была вообще совершенно поразительна, равно как и перемeнчивость
настроенiй. Чeм больше я узнавал его, тeм все больше думал, что нeт никакой
надежды на его мало-мальски правильную, обыденную жизнь, на планомeрную
литературную работу: мотал он свое здоровье, свои силы и способности с
расточительностью невeроятной, жил гдe 145 попало и как попало с
безшабашностью человeка, которому все трын трава...
Первые годы нашего знакомства чаще всего мы встрeчались в Одессe, и тут
я видeл, как он опускается все больше и больше, дни проводит то в порту, то
в самых низких кабачках и пивных, ночует в самых страшных номерах, ничего не
читает и ни кeм не интересуется, кромe портовых рыбаков, цирковых борцов и
клоунов... В ту пору он особенно часто говорил, что "писателем он стал
совершенно случайно, хотя с великой страстью, даже сладострастiем придавался
при встрeчах со мной смакованiем всяких острых художественных наблюденiй и
очень часто проявлял какiя-то eдкiя душевныя склонности -- охоту, напримeр,
к издeвательству над людьми: "Взять какого-нибудь болвана, часто говорил он
с упоенiем, взять какую-нибудь самолюбивую бездарность и одурачить ее самыми
безстыдными похвалами, вообще всячески "развертeть" ее, -- да что же может
быть слаще этого?"
Потом в жизни его вдруг выступил рeзкiй перелом: он попал в Петербург,
вошел в близость с литературной средой, неожиданно же