онялись за ним по
этим ресторанам, в которых он проводил дни и ночи со своими случайными и
постоянными собутыльниками, и униженно умоляли его взять тысячу, двe тысячи
рублей авансом за одно только обeщанiе не забыть их при случаe своей
милостью, а он, грузный, большелицый, только щурился, молчал и вдруг
отрывисто кидал таким зловeщим шопотом: "геть сiю же минуту к чертовой
матери!", что робкiе люди сразу словно сквозь землю проваливались. Но даже и
тогда, в эту самую плохую его пору, много было в нем и совсeм другого, столь
же характернаго для него: наряду с большой гордостью много неожиданной
скромности, наряду с дерзкой запальчивостью много доброты, отходчивости,
застeнчивости, часто принимавшей какую-то даже жалостную форму, много
наивности, простодушiя, хотя порой и наиграннаго, много мальчишеской
веселости и того милаго однообразiя с которым он все изъяснялся в своей
постоянной любви к собакам, к 142 рыбакам, к цирку, к Дурову, к Поддубному
-- и к Пушкину, к Толстому, -- тут он, впрочем, неизмeнно говорил только о
лошади Вронскаго, о "прелестной, божественной Фру-Фру", -- и еще к Киплингу.
В послeднiе годы критики не раз сравнивали его самого с Киплингом.
Сравнивали, разумeется, неудачно, -- Киплинг возвышался в нeкоторых своих
вещах до подлинной генiальности, Киплинг был настолько велик, как поэт, и
настолько своеобразен, един в своем родe, что кого же можно с ним сравнить?
Но что Куприн мог любить его, вполнe естественно.
Я поставил на него ставку тотчас послe его перваго появленiя в "Русском
Богатствe" и потому с радостью услыхал однажды, гостя у писателя Федорова в
Люстдорфе, под Одессой, что к нашим сожителям по дачe Карышевым прieхал
писатель Куприн, и немедля пошел с Федоровым знакомиться с ним. Лил дождь,
но всетаки дома мы его не застали, -- "он вeрно, купается", сказали нам. Мы
сбeжали к морю и увидали неловко вылeзающаго из воды невысокаго, слегка
полнаго и розоваго тeлом человeка лeт тридцати, стриженнаго каштановым
ежиком, близоруко разглядывающаго нас узкими глазами. -- "Куприн?" -- "Да, а
вы?" -- Мы назвали себя, и он сразу просiял дружеской улыбкой, энергично
пожал наши руки своей небольшой рукой (про которую Чехов сказал мнe однажды:
"Талантливая рука!"). Послe знакомства мы сошлись с ним удивительно
быстро,-- в нем тогда веселости и добродушiя было так много, что на всякiй
вопрос о нем, -- кромe того, что касалось его семьи, его дeтства, -- он
отвeчал с рeдкой поспeшностью и готовностью своей отрывистой скороговоркой:
"Откуда я 143 сейчас? Из Кiева... Служил в полку возлe австрiйской границы,
потом полк бросил, хотя званiе офицера считаю самым высоким... Жил и
охотился в Полeсьe, -- никто даже себe и представить не может, что такое
охота на глухарей перед разсвeтом! Потом за гроши писал всякiя гнусности для
одной кiевской газетки, ютился в трущобах среди самой послeдней сволочи...
Что я пишу сейчас? Ровно ничего, -- ничего не могу придумать, а положенiе
ужасное -- посмотрите, напримeр: так разбились штиблеты, что в Одессу не в
чем поeхать... Слава Богу, что милые Карышевы прiютили, а то бы хоть
красть..."
В это чудесное лeто, в южныя теплыя звeздныя ночи мы с ним без конца
скитались и сидeли на обрывах над блeдным летаргическим морем, и я все
приставал к нему, чтобы он что-нибудь написал, хотя бы просто д
этим ресторанам, в которых он проводил дни и ночи со своими случайными и
постоянными собутыльниками, и униженно умоляли его взять тысячу, двe тысячи
рублей авансом за одно только обeщанiе не забыть их при случаe своей
милостью, а он, грузный, большелицый, только щурился, молчал и вдруг
отрывисто кидал таким зловeщим шопотом: "геть сiю же минуту к чертовой
матери!", что робкiе люди сразу словно сквозь землю проваливались. Но даже и
тогда, в эту самую плохую его пору, много было в нем и совсeм другого, столь
же характернаго для него: наряду с большой гордостью много неожиданной
скромности, наряду с дерзкой запальчивостью много доброты, отходчивости,
застeнчивости, часто принимавшей какую-то даже жалостную форму, много
наивности, простодушiя, хотя порой и наиграннаго, много мальчишеской
веселости и того милаго однообразiя с которым он все изъяснялся в своей
постоянной любви к собакам, к 142 рыбакам, к цирку, к Дурову, к Поддубному
-- и к Пушкину, к Толстому, -- тут он, впрочем, неизмeнно говорил только о
лошади Вронскаго, о "прелестной, божественной Фру-Фру", -- и еще к Киплингу.
В послeднiе годы критики не раз сравнивали его самого с Киплингом.
Сравнивали, разумeется, неудачно, -- Киплинг возвышался в нeкоторых своих
вещах до подлинной генiальности, Киплинг был настолько велик, как поэт, и
настолько своеобразен, един в своем родe, что кого же можно с ним сравнить?
Но что Куприн мог любить его, вполнe естественно.
Я поставил на него ставку тотчас послe его перваго появленiя в "Русском
Богатствe" и потому с радостью услыхал однажды, гостя у писателя Федорова в
Люстдорфе, под Одессой, что к нашим сожителям по дачe Карышевым прieхал
писатель Куприн, и немедля пошел с Федоровым знакомиться с ним. Лил дождь,
но всетаки дома мы его не застали, -- "он вeрно, купается", сказали нам. Мы
сбeжали к морю и увидали неловко вылeзающаго из воды невысокаго, слегка
полнаго и розоваго тeлом человeка лeт тридцати, стриженнаго каштановым
ежиком, близоруко разглядывающаго нас узкими глазами. -- "Куприн?" -- "Да, а
вы?" -- Мы назвали себя, и он сразу просiял дружеской улыбкой, энергично
пожал наши руки своей небольшой рукой (про которую Чехов сказал мнe однажды:
"Талантливая рука!"). Послe знакомства мы сошлись с ним удивительно
быстро,-- в нем тогда веселости и добродушiя было так много, что на всякiй
вопрос о нем, -- кромe того, что касалось его семьи, его дeтства, -- он
отвeчал с рeдкой поспeшностью и готовностью своей отрывистой скороговоркой:
"Откуда я 143 сейчас? Из Кiева... Служил в полку возлe австрiйской границы,
потом полк бросил, хотя званiе офицера считаю самым высоким... Жил и
охотился в Полeсьe, -- никто даже себe и представить не может, что такое
охота на глухарей перед разсвeтом! Потом за гроши писал всякiя гнусности для
одной кiевской газетки, ютился в трущобах среди самой послeдней сволочи...
Что я пишу сейчас? Ровно ничего, -- ничего не могу придумать, а положенiе
ужасное -- посмотрите, напримeр: так разбились штиблеты, что в Одессу не в
чем поeхать... Слава Богу, что милые Карышевы прiютили, а то бы хоть
красть..."
В это чудесное лeто, в южныя теплыя звeздныя ночи мы с ним без конца
скитались и сидeли на обрывах над блeдным летаргическим морем, и я все
приставал к нему, чтобы он что-нибудь написал, хотя бы просто д