какивает, спeшит навстрeчу:
-- Боже, как я рад! Вот не чаял!
-- А ты зачeм и почему здeсь?
Он махнул рукой и заплакал:
-- Видишь: даже не смeю обнять тебя и поцeловать руку Вeрe Николаевнe,
у меня внезапно открылась чахотка, послали сюда лeчиться, спасаться югом...
Юг ему не помог. Он переeхал в Париж, жил свою послeднюю зиму в
санаторiи. Но не помогла и санаторiя: к веснe его опять перевезли на
Ривьеру, гдe он вскорe и скончался -- в бeдности, в полном одиночествe...
Той зимой он в послeднiй раз посeтил меня. Попросил письмом позволенiя
прieхать. "Умоляю Тебя, как только это будет Тебe возможно, назначь мнe
свиданiе по очень важному для меня дeлу..." И вскорe, как то вечером,
прieхал -- едва живой, задыхающейся, весь облитый дождем. И дeло его
оказалось такое, что мнe и теперь больно вспоминать о нем: его хотeли взять
в опеку, объявить умалишенным (все из за того, что он подписал ферму под
Байоной своему денщику), и вот он прieхал просить меня написать куда-то
удостовeренiе, что я нахожу его в здравом умe и твердой памяти...
-- Но, дорогой мой, помилуй, какое же может имeть значенiе мое
удостовeренiе? 139
-- Ах, ты не знаешь: очень большое! Если можешь, пожалуйста, напиши!
Я, конечно, написал. Но вскорe смерть освободила его от всeх наших
удостовeренiй.
___
Гроб его стоит теперь в подземельи русской церкви в Каннах, ожидая
Россiи, успокоенiя в родной землe.
1931 г. 140
Куприн
Это было давно -- когда я только что узнал о его существованiи, впервые
увидал в "Русском Богатствe" его имя, которое всe тогда произносили с
ударенiем на первом слогe, и этим ударенiем, как я видeл это впослeдствiи,
почему-то так оскорбляли его, что он, как всегда в минуты гнeва, по
звeриному щурил глаза, и без того небольшiе, и вдруг запальчиво бормотал
своей обычной армейской скороговоркой, ударяя на послeднiй слог:
-- Я -- Куприн и всякаго прошу это помнить. На ежа садиться без штанов
не совeтую.
Сколько в нем было когда-то этого звeринаго -- чего стоит одно
обонянiе, которым он отличался в необыкновенной степени! И сколько
татарскаго! Насчет многаго, что касалось его личной жизни, он был очень
скрытен, так что, несмотря на всю нашу большую и такую долгую близость, я
плохо знаю его прошлое. Знаю, что он учился в Москвe, сперва в кадетском
корпусe, потом в Александровском военном училищe, недолгое время был
офицером, на русско-австрiйской границe, а затeм чeм только не был! Изучал
зубоврачебное дeло, служил в каких-то конторах, потом на каком-то заводe,
был землемeром, актером, мелким журналистом... 141 Кто был его отец?
Кажется, военный врач, благодаря чему Александр Иванович и попал в кадетскiй
корпус. Знаю еще, что он рано умер и что вдова его оказалась в такой
бeдности, что принуждена была жить в московском "Вдовьем домe". Про нее
знаю, что, по происхожденiю, она была княжна с татарской фамилiей, и всегда
видeл, что Александр Иванович очень гордился своей татарской кровью. Одну
пору (во время своей наибольшей славы) он даже носил цвeтную тюбетейку,
бывал в ней в гостях и в ресторанах, гдe садился так широко и важно, как
пристало бы настоящему хану, и особенно узко щурил глаза. Это была пора,
когда издатели газет, журналов и сборников на лихачах г
-- Боже, как я рад! Вот не чаял!
-- А ты зачeм и почему здeсь?
Он махнул рукой и заплакал:
-- Видишь: даже не смeю обнять тебя и поцeловать руку Вeрe Николаевнe,
у меня внезапно открылась чахотка, послали сюда лeчиться, спасаться югом...
Юг ему не помог. Он переeхал в Париж, жил свою послeднюю зиму в
санаторiи. Но не помогла и санаторiя: к веснe его опять перевезли на
Ривьеру, гдe он вскорe и скончался -- в бeдности, в полном одиночествe...
Той зимой он в послeднiй раз посeтил меня. Попросил письмом позволенiя
прieхать. "Умоляю Тебя, как только это будет Тебe возможно, назначь мнe
свиданiе по очень важному для меня дeлу..." И вскорe, как то вечером,
прieхал -- едва живой, задыхающейся, весь облитый дождем. И дeло его
оказалось такое, что мнe и теперь больно вспоминать о нем: его хотeли взять
в опеку, объявить умалишенным (все из за того, что он подписал ферму под
Байоной своему денщику), и вот он прieхал просить меня написать куда-то
удостовeренiе, что я нахожу его в здравом умe и твердой памяти...
-- Но, дорогой мой, помилуй, какое же может имeть значенiе мое
удостовeренiе? 139
-- Ах, ты не знаешь: очень большое! Если можешь, пожалуйста, напиши!
Я, конечно, написал. Но вскорe смерть освободила его от всeх наших
удостовeренiй.
___
Гроб его стоит теперь в подземельи русской церкви в Каннах, ожидая
Россiи, успокоенiя в родной землe.
1931 г. 140
Куприн
Это было давно -- когда я только что узнал о его существованiи, впервые
увидал в "Русском Богатствe" его имя, которое всe тогда произносили с
ударенiем на первом слогe, и этим ударенiем, как я видeл это впослeдствiи,
почему-то так оскорбляли его, что он, как всегда в минуты гнeва, по
звeриному щурил глаза, и без того небольшiе, и вдруг запальчиво бормотал
своей обычной армейской скороговоркой, ударяя на послeднiй слог:
-- Я -- Куприн и всякаго прошу это помнить. На ежа садиться без штанов
не совeтую.
Сколько в нем было когда-то этого звeринаго -- чего стоит одно
обонянiе, которым он отличался в необыкновенной степени! И сколько
татарскаго! Насчет многаго, что касалось его личной жизни, он был очень
скрытен, так что, несмотря на всю нашу большую и такую долгую близость, я
плохо знаю его прошлое. Знаю, что он учился в Москвe, сперва в кадетском
корпусe, потом в Александровском военном училищe, недолгое время был
офицером, на русско-австрiйской границe, а затeм чeм только не был! Изучал
зубоврачебное дeло, служил в каких-то конторах, потом на каком-то заводe,
был землемeром, актером, мелким журналистом... 141 Кто был его отец?
Кажется, военный врач, благодаря чему Александр Иванович и попал в кадетскiй
корпус. Знаю еще, что он рано умер и что вдова его оказалась в такой
бeдности, что принуждена была жить в московском "Вдовьем домe". Про нее
знаю, что, по происхожденiю, она была княжна с татарской фамилiей, и всегда
видeл, что Александр Иванович очень гордился своей татарской кровью. Одну
пору (во время своей наибольшей славы) он даже носил цвeтную тюбетейку,
бывал в ней в гостях и в ресторанах, гдe садился так широко и важно, как
пристало бы настоящему хану, и особенно узко щурил глаза. Это была пора,
когда издатели газет, журналов и сборников на лихачах г