жественнаго театра, артисткe Книппер дeлал
на своих книгах такiе, напримeр, посвященiя:
-- Эту книгу, Ольга Леонардовна, я переплел бы для Вас в кожу сердца
моего!
Он уже вывел в люди сперва Андреева, потом Скитальца и очень приблизил
их к себe. Временами приближал и других писателей, но чаще всего ненадолго:
очаровав кого-нибудь своим вниманiем, вдруг отнимал у счастливца всe свои
милости. В гостях, в обществe было тяжело видeть его: всюду, гдe он
появлялся, набивалось столько народу, не спускающаго с него глаз, что
протолпиться было нельзя. Он же держался все угловатeе, все неестественнeе,
ни на кого из публики не глядeл, сидeл в кружкe двух, трех избранных друзей
из знаменитостей, свирeпо хмурился, по солдатски (нарочито по-солдатски)
кашлял, курил папиросу за папиросой, тянул красное вино, -- выпивал всегда
полный стакан, не отрываясь, до дна, -- громко изрекал иногда для общаго
пользованiя какую-нибудь сентенцiю или политическое 125 пророчество и опять,
дeлая вид, что не замeчает никого кругом, то хмурясь и барабаня большими
пальцами по столу, то с притворным безразличiем поднимая вверх брови к
складки лба, говорил только с друзьями, но и с ними как-то вскользь, они же
повторяли на своих лицах мeняющiяся выраженiя его лица и, упиваясь на глазах
публики гордостью близости с ним, будто бы небрежно, будто бы независимо, то
и дeло вставляли в свое обращенiе к нему его имя:
-- Совершенно вeрно, Алексeй... Нeт, ты не прав, Алексeй... Видишь ли
Алексeй... Дeло в том, Алексeй...
Все молодое уже исчезло в нем -- с ним это случилось очень быстро, --
цвeт лица у него стал грубeе и темнeе, сушe, усы гуще и больше, -- его уже
называли унтером, -- на лицe появилось много морщин, во взглядe -- что-то
злое, вызывающее. Когда мы встрeчались с ним не в гостях, не в обществe, он
был почти прежнiй, только держался серьезнeе, увeреннeе, чeм когда-то. Но
публикe (без восторгов которой он просто жить не мог) часто грубил.
На одном людном вечерe в Ялтe я видeл, как артистка Ермолова, -- сама
Ермолова и уже старая в ту пору! -- подошла к нему и поднесла ему подарок --
чудесный портсигарчик из китоваго уса. Она так смутилась, так растерялась,
так покраснeла, что у нея слезы на глаза выступили:
-- Вот, Максим Алексeевич... Алексeй Максимович... Вот я... вам...
Он в это время стоял возлe стола, тушил, мял в пепельницe папиросу и
даже не поднял глаз на нее. 126
-- Я хотeла выразить вам, Алексeй Максимович...
Он, мрачно усмeхнувшись в стол и, по своей привычкe, дернув назад
головой, отбрасывая со лба волосы, густо проворчал, как будто про себя, стих
из "Книги Iова":
-- "Доколe же Ты не отвратишь от меня взора, не будешь отпускать меня
на столько, чтобы слюну мог проглотить я?"
А что если бы его "отпустили"?
Ходил он теперь всегда в темной блузe, подпоясанной кавказским ремешком
с серебряным набором, в каких-то особенных сапожках с короткими голенищами,
в которыя вправлял черныя штаны. Всeм извeстно, как, подражая ему в
"народности" одежды, Андреев, Скиталец и прочiе "Подмаксимки" тоже стали
носить сапоги с голенищами, блузы и поддевки. Это было нестерпимо.
Мы встрeчались в Петербургe, в Москвe, в Нижнем, в Крыму, -- были и
дeла у нас с ним: я сперва сотрудничал в его журналe "Новая Жизнь", потом
стал издавать свои первыя книги в его издательствe "Зна
на своих книгах такiе, напримeр, посвященiя:
-- Эту книгу, Ольга Леонардовна, я переплел бы для Вас в кожу сердца
моего!
Он уже вывел в люди сперва Андреева, потом Скитальца и очень приблизил
их к себe. Временами приближал и других писателей, но чаще всего ненадолго:
очаровав кого-нибудь своим вниманiем, вдруг отнимал у счастливца всe свои
милости. В гостях, в обществe было тяжело видeть его: всюду, гдe он
появлялся, набивалось столько народу, не спускающаго с него глаз, что
протолпиться было нельзя. Он же держался все угловатeе, все неестественнeе,
ни на кого из публики не глядeл, сидeл в кружкe двух, трех избранных друзей
из знаменитостей, свирeпо хмурился, по солдатски (нарочито по-солдатски)
кашлял, курил папиросу за папиросой, тянул красное вино, -- выпивал всегда
полный стакан, не отрываясь, до дна, -- громко изрекал иногда для общаго
пользованiя какую-нибудь сентенцiю или политическое 125 пророчество и опять,
дeлая вид, что не замeчает никого кругом, то хмурясь и барабаня большими
пальцами по столу, то с притворным безразличiем поднимая вверх брови к
складки лба, говорил только с друзьями, но и с ними как-то вскользь, они же
повторяли на своих лицах мeняющiяся выраженiя его лица и, упиваясь на глазах
публики гордостью близости с ним, будто бы небрежно, будто бы независимо, то
и дeло вставляли в свое обращенiе к нему его имя:
-- Совершенно вeрно, Алексeй... Нeт, ты не прав, Алексeй... Видишь ли
Алексeй... Дeло в том, Алексeй...
Все молодое уже исчезло в нем -- с ним это случилось очень быстро, --
цвeт лица у него стал грубeе и темнeе, сушe, усы гуще и больше, -- его уже
называли унтером, -- на лицe появилось много морщин, во взглядe -- что-то
злое, вызывающее. Когда мы встрeчались с ним не в гостях, не в обществe, он
был почти прежнiй, только держался серьезнeе, увeреннeе, чeм когда-то. Но
публикe (без восторгов которой он просто жить не мог) часто грубил.
На одном людном вечерe в Ялтe я видeл, как артистка Ермолова, -- сама
Ермолова и уже старая в ту пору! -- подошла к нему и поднесла ему подарок --
чудесный портсигарчик из китоваго уса. Она так смутилась, так растерялась,
так покраснeла, что у нея слезы на глаза выступили:
-- Вот, Максим Алексeевич... Алексeй Максимович... Вот я... вам...
Он в это время стоял возлe стола, тушил, мял в пепельницe папиросу и
даже не поднял глаз на нее. 126
-- Я хотeла выразить вам, Алексeй Максимович...
Он, мрачно усмeхнувшись в стол и, по своей привычкe, дернув назад
головой, отбрасывая со лба волосы, густо проворчал, как будто про себя, стих
из "Книги Iова":
-- "Доколe же Ты не отвратишь от меня взора, не будешь отпускать меня
на столько, чтобы слюну мог проглотить я?"
А что если бы его "отпустили"?
Ходил он теперь всегда в темной блузe, подпоясанной кавказским ремешком
с серебряным набором, в каких-то особенных сапожках с короткими голенищами,
в которыя вправлял черныя штаны. Всeм извeстно, как, подражая ему в
"народности" одежды, Андреев, Скиталец и прочiе "Подмаксимки" тоже стали
носить сапоги с голенищами, блузы и поддевки. Это было нестерпимо.
Мы встрeчались в Петербургe, в Москвe, в Нижнем, в Крыму, -- были и
дeла у нас с ним: я сперва сотрудничал в его журналe "Новая Жизнь", потом
стал издавать свои первыя книги в его издательствe "Зна