e"), подписываясь так: "Iегудiил Хламида". Но вот появился
"Челкаш"...
Как раз к этой порe и относятся мои первыя свeдeнiя о нем: в Полтавe,
куда я тогда прieзжал порой, прошел вдруг слух: "Под Кобеляками поселился
молодой писатель Горькiй. Фигура удивительно красочная. Ражiй дeтина в
широчайшей крылаткe, в шляпe вот с этакими полями и с пудовой суковатой
дубинкой в рукe..." А познакомились мы с Горьким весной 99-го года. Прieзжаю
в Ялту, иду как-то по набережной и вижу: навстрeчу идет с кeм-то Чехов,
закрывается газетой, не то от солнца, не то от этого кого-то, идущаго рядом
с ним, что-то басом гудящаго и все время высоко взмахивающаго руками из
своей крылатки. Здороваюсь с Чеховым, он говорит: "Познакомьтесь, Горькiй".
Знакомлюсь, гляжу и убeждаюсь, что в Полтавe описывали его отчасти
правильно: и крылатка, и вот этакая шляпа, и дубинка. Под крылаткой желтая
шелковая рубаха, подпоясанная длинным и толстым шелковым жгутом кремоваго
цвeта, вышитая разноцвeтными шелками по подолу и вороту. Только не дeтина и
не ражiй, а просто высокiй и нeсколько сутулый, рыжiй парень с зеленоватыми,
быстрыми и уклончивыми глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими
ноздрями и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает большими
пальцами: немножко поплюет на них и погладит. Пошли дальше, он закурил,
крeпко затянулся и тотчас же опять загудeл и стал взмахивать руками. Быстро
выкурив папиросу, пустил 121 в ея мундштук слюны, чтобы загасить окурок,
бросил его и продолжал говорить, изрeдка быстро взглядывая на Чехова,
стараясь уловить его впечатлeнiе. Говорил он громко, якобы от всей души, с
жаром и все образами и все с героическими восклицанiями, нарочито
грубоватыми, первобытными. Это был безконечно длинный и безконечно скучный
разсказ о каких-то волжских богачах из купцов и мужиков,-- скучный прежде
всего по своему однообразiю гиперболичности, -- всe эти богачи были
совершенно былинные исполины, -- а кромe того и по неумeренности образности
и пафоса. Чехов почти не слушал. Но Горькiй все говорил и говорил...
Чуть не в тот же день между нами возникло что-то вродe дружескаго
сближенiя, с его стороны нeсколько даже сентиментальнаго, с каким-то
застeнчивым восхищенiем мною:
-- Вы-же послeднiй писатель от дворянства, той культуры, которая дала
мiру Пушкина и Толстого!
В тот-же день, как только Чехов взял извозчика и поeхал к себe в Аутку,
Горькiй позвал меня зайти к нему на Виноградную улицу, гдe он снимал у
кого-то комнату, показал мнe, морща нос, неловко улыбаясь счастливой,
комически-глупой улыбкой, карточку своей жены с толстым, живоглазым ребенком
на руках, потом кусок шелка голубенькаго цвeта и сказал с этими гримасами:
-- Это, понимаете, я на кофточку ей купил... этой самой женщинe...
Подарок везу...
Теперь это был совсeм другой человeк, чeм на набережной, при Чеховe:
милый, шумливо-ломающiйся, скромный до самоуниженiя, говорящiй 122 уже не
басом, не с героической грубостью, а каким-то все время как-бы извиняющимся,
наигранно-задушевным волжским говорком с оканьем. Он играл и в том и в
другом случаe -- с одинаковым удовольствiем, одинаково неустанно, --
впослeдствiи я узнал, что он мог вести монологи хоть с утра до ночи и все
одинаково ловко, вполнe входя то в ту, то в другую роль, в чувствительных
мeстах,
"Челкаш"...
Как раз к этой порe и относятся мои первыя свeдeнiя о нем: в Полтавe,
куда я тогда прieзжал порой, прошел вдруг слух: "Под Кобеляками поселился
молодой писатель Горькiй. Фигура удивительно красочная. Ражiй дeтина в
широчайшей крылаткe, в шляпe вот с этакими полями и с пудовой суковатой
дубинкой в рукe..." А познакомились мы с Горьким весной 99-го года. Прieзжаю
в Ялту, иду как-то по набережной и вижу: навстрeчу идет с кeм-то Чехов,
закрывается газетой, не то от солнца, не то от этого кого-то, идущаго рядом
с ним, что-то басом гудящаго и все время высоко взмахивающаго руками из
своей крылатки. Здороваюсь с Чеховым, он говорит: "Познакомьтесь, Горькiй".
Знакомлюсь, гляжу и убeждаюсь, что в Полтавe описывали его отчасти
правильно: и крылатка, и вот этакая шляпа, и дубинка. Под крылаткой желтая
шелковая рубаха, подпоясанная длинным и толстым шелковым жгутом кремоваго
цвeта, вышитая разноцвeтными шелками по подолу и вороту. Только не дeтина и
не ражiй, а просто высокiй и нeсколько сутулый, рыжiй парень с зеленоватыми,
быстрыми и уклончивыми глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими
ноздрями и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает большими
пальцами: немножко поплюет на них и погладит. Пошли дальше, он закурил,
крeпко затянулся и тотчас же опять загудeл и стал взмахивать руками. Быстро
выкурив папиросу, пустил 121 в ея мундштук слюны, чтобы загасить окурок,
бросил его и продолжал говорить, изрeдка быстро взглядывая на Чехова,
стараясь уловить его впечатлeнiе. Говорил он громко, якобы от всей души, с
жаром и все образами и все с героическими восклицанiями, нарочито
грубоватыми, первобытными. Это был безконечно длинный и безконечно скучный
разсказ о каких-то волжских богачах из купцов и мужиков,-- скучный прежде
всего по своему однообразiю гиперболичности, -- всe эти богачи были
совершенно былинные исполины, -- а кромe того и по неумeренности образности
и пафоса. Чехов почти не слушал. Но Горькiй все говорил и говорил...
Чуть не в тот же день между нами возникло что-то вродe дружескаго
сближенiя, с его стороны нeсколько даже сентиментальнаго, с каким-то
застeнчивым восхищенiем мною:
-- Вы-же послeднiй писатель от дворянства, той культуры, которая дала
мiру Пушкина и Толстого!
В тот-же день, как только Чехов взял извозчика и поeхал к себe в Аутку,
Горькiй позвал меня зайти к нему на Виноградную улицу, гдe он снимал у
кого-то комнату, показал мнe, морща нос, неловко улыбаясь счастливой,
комически-глупой улыбкой, карточку своей жены с толстым, живоглазым ребенком
на руках, потом кусок шелка голубенькаго цвeта и сказал с этими гримасами:
-- Это, понимаете, я на кофточку ей купил... этой самой женщинe...
Подарок везу...
Теперь это был совсeм другой человeк, чeм на набережной, при Чеховe:
милый, шумливо-ломающiйся, скромный до самоуниженiя, говорящiй 122 уже не
басом, не с героической грубостью, а каким-то все время как-бы извиняющимся,
наигранно-задушевным волжским говорком с оканьем. Он играл и в том и в
другом случаe -- с одинаковым удовольствiем, одинаково неустанно, --
впослeдствiи я узнал, что он мог вести монологи хоть с утра до ночи и все
одинаково ловко, вполнe входя то в ту, то в другую роль, в чувствительных
мeстах,