когда старался быть особенно убeдительным, с легкостью вызывая даже
слезы на свои зеленоватые глаза. Тут обнаружились и нeкоторыя другiя его
черты, который я неизмeнно видeл впослeдствiи много лeт. Первая черта была
та, что на людях он бывал совсeм не тот, что со мной наединe или вообще без
посторонних, -- на людях он чаще всего басил, блeднeл от самолюбiя,
честолюбiя, от восторга публики перед ним, разсказывал все что-нибудь
грубое, высокое, важное, своих поклонников и поклонниц любил поучать,
говорил с ними то сурово и небрежно, то сухо, назидательно, -- когда же мы
оставались глаз на глаз или среди близких ему людей, он становился мил,
как-то наивно радостен, скромен и застeнчив даже излишне. А вторая черта
состояла в его обожанiи культуры и литературы, разговор о которых были
настоящим коньком его. То, что сотни раз он говорил мнe впослeдствiи, начал
он говорить еще тогда, в Ялтe:
-- Понимаете, вы же настоящiй писатель прежде всего потому, что у вас в
крови культура, наслeдственность высокаго художественнаго искусства русской
литературы. Наш брат, писатель для новаго читателя, должен непрестанно
учиться этой культурe, почитать ее всeми 123 силами души, -- только тогда и
выйдет какой-нибудь толк из нас!
Несомнeнно, была и тут игра, было и то самоуниженiе, которое паче
гордости. Но была и искренность -- можно ли было иначе твердить одно и то же
столько лeт и порой со слезами на глазах?
Он, худой, был довольно широк в плечах, держал их всегда поднявши, и
узкогрудо сутулясь, ступал своими длинными ногами с носка, с какой-то, --
пусть простят мнe это слово, -- воровской щеголеватостью, мягкостью,
легкостью, -- я не мало видал таких походок в одесском порту. У него были
большiя, ласковыя, как у духовных лиц, руки. Здороваясь, он долго держал
твою руку в своей, прiятно жал ее, цeловался мягкими губами крeпко, взасос.
Скулы у него выдавались совсeм по-татарски. Небольшой лоб, низко заросшiй
волосами, закинутыми назад и довольно длинными, был морщинист, как у
обезьяны -- кожа лба и брови все лeзли вверх к волосам, складками. В
выраженiи лица (того довольно нeжнаго цвeта, что бывает у рыжих) иногда
мелькало нeчто клоунское, очень живое, очень комическое, -- то, что потом
так сказалось у его сына Максима, котораго я, в его дeтствe, часто сажал к
себe на шею верхом, хватал за ножки и до радостнаго визга доводил скачкой по
комнатe.
Ко времени первой моей встрeчи с ним слава его шла уже по всей Россiи.
Потом она только продолжала расти. Русская интеллигенцiя сходила от него с
ума, и понятно почему. Мало того, что это была пора уже большого подъема
русской революцiонности, мало того, что Горькiй так отвeчал этой
революцiонности: в ту пору 124 шла еще страстная борьба между "народниками"
и недавно появившимися марксистами, а Горькiй уничтожал мужика и воспeвал
"Челкашей", на которых марксисты, в своих революцiонных надеждах и планах,
ставили такую крупную ставку. И вот, каждое новое произведенiе Горькаго
тотчас дeлалось всероссiйским событiем. И он все мeнялся и мeнялся -- и в
образe жизни, и в обращенiи с людьми. У него был снят теперь цeлый дом в
Нижнем Новгородe, была большая квартира в Петербургe, он часто появлялся в
Москвe, в Крыму, руководил журналом "Новая Жизнь", начинал издательство
"Знанiе"... Он уже писал для худо
слезы на свои зеленоватые глаза. Тут обнаружились и нeкоторыя другiя его
черты, который я неизмeнно видeл впослeдствiи много лeт. Первая черта была
та, что на людях он бывал совсeм не тот, что со мной наединe или вообще без
посторонних, -- на людях он чаще всего басил, блeднeл от самолюбiя,
честолюбiя, от восторга публики перед ним, разсказывал все что-нибудь
грубое, высокое, важное, своих поклонников и поклонниц любил поучать,
говорил с ними то сурово и небрежно, то сухо, назидательно, -- когда же мы
оставались глаз на глаз или среди близких ему людей, он становился мил,
как-то наивно радостен, скромен и застeнчив даже излишне. А вторая черта
состояла в его обожанiи культуры и литературы, разговор о которых были
настоящим коньком его. То, что сотни раз он говорил мнe впослeдствiи, начал
он говорить еще тогда, в Ялтe:
-- Понимаете, вы же настоящiй писатель прежде всего потому, что у вас в
крови культура, наслeдственность высокаго художественнаго искусства русской
литературы. Наш брат, писатель для новаго читателя, должен непрестанно
учиться этой культурe, почитать ее всeми 123 силами души, -- только тогда и
выйдет какой-нибудь толк из нас!
Несомнeнно, была и тут игра, было и то самоуниженiе, которое паче
гордости. Но была и искренность -- можно ли было иначе твердить одно и то же
столько лeт и порой со слезами на глазах?
Он, худой, был довольно широк в плечах, держал их всегда поднявши, и
узкогрудо сутулясь, ступал своими длинными ногами с носка, с какой-то, --
пусть простят мнe это слово, -- воровской щеголеватостью, мягкостью,
легкостью, -- я не мало видал таких походок в одесском порту. У него были
большiя, ласковыя, как у духовных лиц, руки. Здороваясь, он долго держал
твою руку в своей, прiятно жал ее, цeловался мягкими губами крeпко, взасос.
Скулы у него выдавались совсeм по-татарски. Небольшой лоб, низко заросшiй
волосами, закинутыми назад и довольно длинными, был морщинист, как у
обезьяны -- кожа лба и брови все лeзли вверх к волосам, складками. В
выраженiи лица (того довольно нeжнаго цвeта, что бывает у рыжих) иногда
мелькало нeчто клоунское, очень живое, очень комическое, -- то, что потом
так сказалось у его сына Максима, котораго я, в его дeтствe, часто сажал к
себe на шею верхом, хватал за ножки и до радостнаго визга доводил скачкой по
комнатe.
Ко времени первой моей встрeчи с ним слава его шла уже по всей Россiи.
Потом она только продолжала расти. Русская интеллигенцiя сходила от него с
ума, и понятно почему. Мало того, что это была пора уже большого подъема
русской революцiонности, мало того, что Горькiй так отвeчал этой
революцiонности: в ту пору 124 шла еще страстная борьба между "народниками"
и недавно появившимися марксистами, а Горькiй уничтожал мужика и воспeвал
"Челкашей", на которых марксисты, в своих революцiонных надеждах и планах,
ставили такую крупную ставку. И вот, каждое новое произведенiе Горькаго
тотчас дeлалось всероссiйским событiем. И он все мeнялся и мeнялся -- и в
образe жизни, и в обращенiи с людьми. У него был снят теперь цeлый дом в
Нижнем Новгородe, была большая квартира в Петербургe, он часто появлялся в
Москвe, в Крыму, руководил журналом "Новая Жизнь", начинал издательство
"Знанiе"... Он уже писал для худо