поводу учрежденiя им какой-то "Академiи свободных наук". Не понимаю,
не помню, почему, мы с Шаляпиным получили приглашенiе на это во всeх смыслах
нелeпое сборище. Горькiй держал свою рeчь весьма долго, высокопарно и затeм
объявил:
-- Товарищи, среди нас Шаляпин и Бунин! Предлагаю их привeтствовать!
Зал стал бeшено апплодировать, стучать ногами, вызывать нас. Мы
скрылись 108 за кулисы, как вдруг кто-то прибeжал вслeд за нами, говоря, что
зал требует, чтобы Шаляпин пeл. Выходило так, что Шаляпину опять надо было
"становиться на колeни". Но он рeшительно сказал прибeжавшему:
-- Я не пожарный, чтобы лeзть на крышу по первому требованiю. Так и
объявите в залe.
Прибeжавшiй скрылся, а Шаляпин сказал мнe, разводя руками:
-- Вот, брат, какое дeло: и пeть нельзя и не пeть нельзя, -- вeдь в
свое время вспомнят, на фонарe повeсят, черти. А все-таки пeть я не стану.
И так и не стал. При большевиках уже не был столь храбр. За то в концe
концов ухитрился сбeжать от них.
___
В iюнe 37го года я слушал его в послeднiй раз в Парижe. Он давал
концерт, пeл то один, то с хором Афонскаго. Думаю, что уже и тогда он был
тяжело болен. Волновался необыкновенно. Он, конечно, всегда волновался, при
всeх своих выступленiях, -- это дeло обычное: я видeл, как вся тряслась и
крестилась перед выходом на сцену Ермолова, видeл за кулисами послe
сыгранной роли Ленскаго и даже самого Росси, -- войдя в свою уборную, они
падали просто замертво. То же самое в нeкоторой мeрe бывало, вeроятно, и с
Шаляпиным, только прежде публика этого никогда не видала. Но на этом
послeднем концертe она видeла, и Шаляпина спасал только его талант жестов,
интонацiй. Из-за кулис он прислал мнe записку, чтобы я зашел к нему. Я
пошел. Он стоял блeдный, 109 в поту, держа папиросу в дрожащей рукe, тотчас
спросил (чего прежде, конечно, не сдeлал бы):
-- Ну что, как я пeл?
-- Конечно, превосходно, -- отвeтил я. И пошутил: -- Так хорошо, что я
все время подпeвал тебe и очень возмущал этим публику.
-- Спасибо, милый, пожалуйста подпeвай,-- отвeтил он со смутной
улыбкой. -- Мнe, знаешь, очень нездоровится, на днях уeзжаю отдыхать в горы,
в Австрiю. Горы -- это, брат, первое дeло. А ты на лeто куда?
Я опять пошутил:
-- Только не в горы. Я и так все в горах: то Монмартр, то Монпарнас.
Он опять улыбнулся, но очень разсeянно, Ради чего дал он этот послeднiй
концерт? Ради того, вeроятно, что чувствовал себя на исходe и хотeл
проститься со сценой, а не ради денег, хотя деньги любил, почти никогда не
пeл с благотворительными цeлями, любил говорить:
-- Безплатно только птички поют.
___
В послeднiй раз я видeл его мeсяца за полтора до его кончины,--
навeстил его, больного, вмeстe с М. А. Алдановым. Болен он был уже тяжело,
но сил, жизненнаго и актерскаго блеска было в нем еще много. Он сидeл в
креслe в углу столовой, возлe горeвшей под желтым абажуром лампы, в широком
черном шелковом халатe, в красных туфлях, с высоко поднятым надо лбом коком,
огромный и великолeпный, как старeющiй лев. Такого породистаго величiя я 110
в нем прежде никогда не видал. Какая была в нем кровь? Та особая
севернорусская, что была в Ломоносовe, в братьях Васнецовых? В молодости он
был крайне простонароден с виду, но с годами все мeнялся и мeнялся.
___
Толстой
не помню, почему, мы с Шаляпиным получили приглашенiе на это во всeх смыслах
нелeпое сборище. Горькiй держал свою рeчь весьма долго, высокопарно и затeм
объявил:
-- Товарищи, среди нас Шаляпин и Бунин! Предлагаю их привeтствовать!
Зал стал бeшено апплодировать, стучать ногами, вызывать нас. Мы
скрылись 108 за кулисы, как вдруг кто-то прибeжал вслeд за нами, говоря, что
зал требует, чтобы Шаляпин пeл. Выходило так, что Шаляпину опять надо было
"становиться на колeни". Но он рeшительно сказал прибeжавшему:
-- Я не пожарный, чтобы лeзть на крышу по первому требованiю. Так и
объявите в залe.
Прибeжавшiй скрылся, а Шаляпин сказал мнe, разводя руками:
-- Вот, брат, какое дeло: и пeть нельзя и не пeть нельзя, -- вeдь в
свое время вспомнят, на фонарe повeсят, черти. А все-таки пeть я не стану.
И так и не стал. При большевиках уже не был столь храбр. За то в концe
концов ухитрился сбeжать от них.
___
В iюнe 37го года я слушал его в послeднiй раз в Парижe. Он давал
концерт, пeл то один, то с хором Афонскаго. Думаю, что уже и тогда он был
тяжело болен. Волновался необыкновенно. Он, конечно, всегда волновался, при
всeх своих выступленiях, -- это дeло обычное: я видeл, как вся тряслась и
крестилась перед выходом на сцену Ермолова, видeл за кулисами послe
сыгранной роли Ленскаго и даже самого Росси, -- войдя в свою уборную, они
падали просто замертво. То же самое в нeкоторой мeрe бывало, вeроятно, и с
Шаляпиным, только прежде публика этого никогда не видала. Но на этом
послeднем концертe она видeла, и Шаляпина спасал только его талант жестов,
интонацiй. Из-за кулис он прислал мнe записку, чтобы я зашел к нему. Я
пошел. Он стоял блeдный, 109 в поту, держа папиросу в дрожащей рукe, тотчас
спросил (чего прежде, конечно, не сдeлал бы):
-- Ну что, как я пeл?
-- Конечно, превосходно, -- отвeтил я. И пошутил: -- Так хорошо, что я
все время подпeвал тебe и очень возмущал этим публику.
-- Спасибо, милый, пожалуйста подпeвай,-- отвeтил он со смутной
улыбкой. -- Мнe, знаешь, очень нездоровится, на днях уeзжаю отдыхать в горы,
в Австрiю. Горы -- это, брат, первое дeло. А ты на лeто куда?
Я опять пошутил:
-- Только не в горы. Я и так все в горах: то Монмартр, то Монпарнас.
Он опять улыбнулся, но очень разсeянно, Ради чего дал он этот послeднiй
концерт? Ради того, вeроятно, что чувствовал себя на исходe и хотeл
проститься со сценой, а не ради денег, хотя деньги любил, почти никогда не
пeл с благотворительными цeлями, любил говорить:
-- Безплатно только птички поют.
___
В послeднiй раз я видeл его мeсяца за полтора до его кончины,--
навeстил его, больного, вмeстe с М. А. Алдановым. Болен он был уже тяжело,
но сил, жизненнаго и актерскаго блеска было в нем еще много. Он сидeл в
креслe в углу столовой, возлe горeвшей под желтым абажуром лампы, в широком
черном шелковом халатe, в красных туфлях, с высоко поднятым надо лбом коком,
огромный и великолeпный, как старeющiй лев. Такого породистаго величiя я 110
в нем прежде никогда не видал. Какая была в нем кровь? Та особая
севернорусская, что была в Ломоносовe, в братьях Васнецовых? В молодости он
был крайне простонароден с виду, но с годами все мeнялся и мeнялся.
___
Толстой