туда мышь и, внимательно оглядывая молодыя деревца, идет к скамеечкe среди
сада. За ним бeжит журавль, двe собачонки. Сeв, он осторожно играет
тросточкой с одной из них, упавшей у его ног на спину, усмeхается: блохи
ползут по розовому брюшку... Потом, прислонясь к скамьe, смотрит вдаль, на
Яйлу, подняв лицо, что-то думая. Сидит так час, полтора...
___
Была ли в его жизни, хоть одна большая любовь? Думаю, что нeт.
"Любовь, -- писал он в своей записной книжкe, -- это или остаток
чего-то вырождающагося, бывшаго когда-то громадным, или же это часть того,
что в будущем разовьется в нeчто громадное, в настоящем же оно не
удовлетворяет, дает гораздо меньше, чeм ждешь."
--- 100
Что думал он о смерти?
Много раз старательно-твердо говорил, что безсмертiе, жизнь послe
смерти в какой бы то ни было формe-- сущiй вздор:
-- Это суевeрiе. А всякое суевeрiе ужасно. Надо мыслить ясно и смeло.
Мы как-нибудь потолкуем с вами об этом основательно. Я, как дважды два
четыре, докажу вам, что безсмертiе -- вздор.
Но потом нeсколько раз еще тверже говорил противоположное:
-- Ни в коем случай не можем мы исчезнуть без слeда. Обязательно будем
жить послe смерти. Безсмертiе -- факт. Вот погодите, я докажу вам это...
___
Послeднее время часто мечтал вслух:
-- Стать бы бродягой, странником, ходить по святым мeстам, поселиться в
монастырe среди лeса, у озера, сидeть лeтним вечером на лавочкe возлe
монастырских ворот...
___
Его "Архiерей" прошел незамeченным -- не то что "Вишневый сад" с
большими бумажными цвeтами, невeроятно густо бeлeвшими за театральными
окнами. И кто знает, что было бы с его славой, не будь "Винта", "Мужиков",
Художественнаго театра!
"Через мeсяц был назначен новый викарный архiерей, а о преосвященном
Петрe уже никто не вспоминал. А потом и совсeм забыли. И только старуха,
мать покойнаго, которая живет 101 теперь в глухом уeздном городишкe, когда
выходила под вечер, чтобы встрeтить свою корову, и сходилась на выгонe с
другими женщинами, то начинала разсказывать о дeтях, о внуках, о том, что у
нея был сын архiерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не повeрят...
И ей в самом дeлe не всe вeрили..."
___
Послeднее письмо я получил от него из-за границы, в серединe iюня 1904
года, живя в деревнe. Он писал, что чувствует он себя недурно, заказал себe
бeлый костюм, огорчается только за Японiю, "чудесную страну", которую,
конечно, разобьет и раздавит Россiя. Четвертаго iюля я поeхал верхом в село
на почту, взял там газеты, письма и завернул в кузницу перековать лошади
ногу. Был жаркiй и сонный степной день, с тусклым блеском неба, с горячим
южным вeтром. Я развернул газету, сидя на порогe кузнецовой избы, -- и вдруг
точно ледяная бритва полоснула мнe по сердцу...
___
Смерть его ускорила простуда. Перед отъeздом из Москвы заграницу он
пошел в баню и, вымывшись, одeлся и вышел слишком рано: встрeтился в
предбанникe с Сергeенко и бeжал от него, от его навязчивости, болтливости...
Это тот самый Сергeенко, который много лeт надоeдал Толстому ("Как
живет и работает Толстой") и котораго Чехов, за его худобу и длинный рост,
неизмeнный черный костюм и черные волосы, называл так:
-- Погребальныя дроги стоймя.
1914 г. 102
Год