к сердцу с едва уловимой улыбкой на блeдных губах,
раздeльно повторял:
-- Ну, убeдительнeйше вас прошу, господин маркиз Букишон! Если вам
будет скучно со старым забытым писателем, посидите с Машей, с мамашей,
которая влюблена в вас, с моей женой, венгеркой Книпшиц... Будем говорить о
литературe...
Я прieзжал и случалось, что мы, сидя у него в кабинетe, молчали все
утро, просматривая газеты, которых он получал множество. Он говорил:
"Давайте газеты читать и выуживать из провинцiальной хроники темы для драм и
водевилей". Иногда попадалось кое-что обо мнe, чаще всего что-нибудь очень
неумное, и он спeшил смягчить это:
-- Обо мнe же еще глупeе писали, обо мнe говорили еще злeе, а то и
совсeм молчали...
Случалось, что во мнe находили "чеховское настроенiе". Оживляясь, даже
волнуясь, он восклицал с мягкой горячностью:
-- Ах, как это глупо! Ах, как глупо! И меня допекали "тургеневскими
нотами". Мы похожи с вами, как борзая на гончую. Вы, напримeр, гораздо рeзче
меня. Вы вон пишете: "море пахнет арбузом"... Это чудесно, но я бы так не
сказал. Вот про курсистку -- другое дeло...
-- Про какую курсистку?
-- А помните, мы с вами выдумывали разсказ: жара, степь за Харьковом,
идет длиннeйшiй почтовый поeзд... А вы прибавили: курсистка в кожаном поясe
стоит у окна вагона третьяго класса и вытряхивает из чайника мокрый 93 чай.
Чай летит по вeтру в лицо толстаго господина, высунувшагося из другого
окна...
Иногда он вдруг опускал газету, сбрасывал пенсне и принимался тихо и
сладко хохотать.
-- Что такое вы прочли?
-- Самарскiй купец Бабкин, -- хохоча, отвeчал он тонким голосом, --
завeщал все свое состоянiе на памятник Гегелю.
-- Вы шутите?
-- Ей Богу, нeт. Гегелю.
А то, опуская газету, внезапно спрашивал:
-- Что вы обо мнe будете писать в своих воспоминанiях?
-- Это вы будете обо мнe писать. Вы переживете меня.
-- Да вы мнe в дeти годитесь.
-- Все равно. В вас народная кровь.
-- А в вас дворянская. Мужики и купцы страшно быстро вырождаются.
Прочтите-ка мою повeсть "Три года". А потом вы же здоровеннeйшiй мужчина,
только худы очень, как хорошая борзая. Принимайте аппетитныя капли и будете
жить сто лeт. Я пропишу вам нынче же, я вeдь доктор. Ко мнe сам Никодим
Палыч Кондаков обращался, и я его от геморроя вылeчил. А в воспоминанiях обо
мнe не пишите, что я был "симпатичный талант и кристальной чистоты человeк."
-- Это про меня писали, -- говорил я, -- писали, будто я симпатичное
дарованiе.
Он принимался хохотать с тeм мучительным удовольствiем, с которым он
хохотал тогда, когда ему что-нибудь особенно правилось.
-- Постойте, а как это про вас Короленко написал?
-- Это не Короленко, а Златовратскiй. Про 94 один из моих первых
разсказов. Он написал, что этот разсказ "сдeлал бы честь и болeе крупному
таланту".
Он со смeхом падал головой на колeни, потом надeвал пенсне и, глядя на
меня зорко и весело, говорил:
-- Все таки это лучше, чeм про меня писали. Нас, как в бурсe, критики
каждую субботу драли. И подeлом. Я начал писать, как послeднiй сукин сын. Я
вeдь пролетарiй. В дeтствe, в нашей таганрогской лавочкe, я сальными свeчами
торговал. Ах, какой там проклятый холод был! А я все таки с наслажденiем
заворачивал эту ледяную свeчку в обрывок хлопчатой бумаги. А нужник у нас
был на
раздeльно повторял:
-- Ну, убeдительнeйше вас прошу, господин маркиз Букишон! Если вам
будет скучно со старым забытым писателем, посидите с Машей, с мамашей,
которая влюблена в вас, с моей женой, венгеркой Книпшиц... Будем говорить о
литературe...
Я прieзжал и случалось, что мы, сидя у него в кабинетe, молчали все
утро, просматривая газеты, которых он получал множество. Он говорил:
"Давайте газеты читать и выуживать из провинцiальной хроники темы для драм и
водевилей". Иногда попадалось кое-что обо мнe, чаще всего что-нибудь очень
неумное, и он спeшил смягчить это:
-- Обо мнe же еще глупeе писали, обо мнe говорили еще злeе, а то и
совсeм молчали...
Случалось, что во мнe находили "чеховское настроенiе". Оживляясь, даже
волнуясь, он восклицал с мягкой горячностью:
-- Ах, как это глупо! Ах, как глупо! И меня допекали "тургеневскими
нотами". Мы похожи с вами, как борзая на гончую. Вы, напримeр, гораздо рeзче
меня. Вы вон пишете: "море пахнет арбузом"... Это чудесно, но я бы так не
сказал. Вот про курсистку -- другое дeло...
-- Про какую курсистку?
-- А помните, мы с вами выдумывали разсказ: жара, степь за Харьковом,
идет длиннeйшiй почтовый поeзд... А вы прибавили: курсистка в кожаном поясe
стоит у окна вагона третьяго класса и вытряхивает из чайника мокрый 93 чай.
Чай летит по вeтру в лицо толстаго господина, высунувшагося из другого
окна...
Иногда он вдруг опускал газету, сбрасывал пенсне и принимался тихо и
сладко хохотать.
-- Что такое вы прочли?
-- Самарскiй купец Бабкин, -- хохоча, отвeчал он тонким голосом, --
завeщал все свое состоянiе на памятник Гегелю.
-- Вы шутите?
-- Ей Богу, нeт. Гегелю.
А то, опуская газету, внезапно спрашивал:
-- Что вы обо мнe будете писать в своих воспоминанiях?
-- Это вы будете обо мнe писать. Вы переживете меня.
-- Да вы мнe в дeти годитесь.
-- Все равно. В вас народная кровь.
-- А в вас дворянская. Мужики и купцы страшно быстро вырождаются.
Прочтите-ка мою повeсть "Три года". А потом вы же здоровеннeйшiй мужчина,
только худы очень, как хорошая борзая. Принимайте аппетитныя капли и будете
жить сто лeт. Я пропишу вам нынче же, я вeдь доктор. Ко мнe сам Никодим
Палыч Кондаков обращался, и я его от геморроя вылeчил. А в воспоминанiях обо
мнe не пишите, что я был "симпатичный талант и кристальной чистоты человeк."
-- Это про меня писали, -- говорил я, -- писали, будто я симпатичное
дарованiе.
Он принимался хохотать с тeм мучительным удовольствiем, с которым он
хохотал тогда, когда ему что-нибудь особенно правилось.
-- Постойте, а как это про вас Короленко написал?
-- Это не Короленко, а Златовратскiй. Про 94 один из моих первых
разсказов. Он написал, что этот разсказ "сдeлал бы честь и болeе крупному
таланту".
Он со смeхом падал головой на колeни, потом надeвал пенсне и, глядя на
меня зорко и весело, говорил:
-- Все таки это лучше, чeм про меня писали. Нас, как в бурсe, критики
каждую субботу драли. И подeлом. Я начал писать, как послeднiй сукин сын. Я
вeдь пролетарiй. В дeтствe, в нашей таганрогской лавочкe, я сальными свeчами
торговал. Ах, какой там проклятый холод был! А я все таки с наслажденiем
заворачивал эту ледяную свeчку в обрывок хлопчатой бумаги. А нужник у нас
был на