овом он
чрезвычайно дорожил, слово высокопарное, фальшивое, книжное дeйствовало на
него рeзко; сам он говорил прекрасно -- всегда по своему, ясно, правильно.
Писателя в его рeчи не чувствовалось, сравненiя, эпитеты он употреблял
рeдко, а если и употреблял, то чаще всего обыденные и никогда не щеголял
ими, никогда не наслаждался своим удачно сказанным словом.
К "высоким" словам чувствовал ненависть. Замeчательное мeсто есть в
одних воспоминанiях о нем: "Однажды я пожаловался Антону Павловичу: "Антон
Павлович, что мнe дeлать? Меня рефлексiя заeла!" И Антон Павлович отвeтил
мнe: "А вы поменьше водки пейте."
Вeрно, в силу этой ненависти к "высоким" словам, к неосторожному
обращенiю со словом, свойственному многим стихотворцам, а теперешним в
особенности, так рeдко удовлетворялся он стихами:
-- Это стоит всего Уренiуса, -- сказал он однажды, вспомнив "Парус"
Лермонтова. 90
-- Какого Уренiуса? -- спросил я.
-- А развe нeт такого поэта?
-- Нeт.
-- Ну, Упрудiуса, -- сказал он серьезно.
___
-- Вот умрет Толстой, все к чорту пойдет! -- говорил он не раз.
-- Литература?
-- И литература.
___
Про московских "декадентов", как тогда называли их, он однажды сказал:
-- Какiе они декаденты, они здоровеннeйшiе мужики! Их бы в арестантскiя
роты отдать...
Про Андреева тоже не лестно:
-- Прочитаю страницу Андреева -- надо послe того два часа гулять на
свeжем воздухe.
<опечатка в книгe, лишнiя 2 строки -- С. В.> удовольствiем, с которым
он хохотал всегда, когда ему что-нибудь особенно нравилось.
___
Случалось, что собирались у него люди самых различных рангов: со всeми
он был одинаков, никому не оказывал предпочтенiя, никого не заставлял
страдать от самолюбiя, чувствовать себя забытым, лишним. И всeх неизмeнно
держал на извeстном разстоянiи от себя.
Чувство собственнаго достоинства, независимости было у него очень
велико.
-- Боюсь только Толстого. Вeдь подумайте, 91 вeдь это он написал, что
Анна сама чувствовала, видeла, как у нея блестят глаза в темнотe! --
Серьезно, я его боюсь, -- говорит он, смeясь и как бы радуясь этой боязни.
И однажды чуть не час рeшал, в каких штанах поeхать к Толстому. Сбросил
пенсне, помолодeл и, мeшая, по своему обыкновенiю, шутку с серьезным, все
выходил из спальни то в одних, то в других штанах:
-- Нeт, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер!
И шел надeвать другiе, и опять выходил, смeясь:
-- А эти шириной с Черное море! Подумает: нахал...
___
Однажды он, в небольшой компанiи близких людей, поeхал в Алупку и
завтракал там в ресторан, был весел, много шутил. Вдруг из сидeвших за
сосeдним столом поднялся какой-то господин с бокалом в рукe.:
-- Господа! Я предлагаю тост за присутствующаго среди нас Антона
Павловича, гордость вашей литературы, пeвца сумеречных настроенiй...
Поблeднeв, он встал и вышел.
___
Я подолгу живал в Ялтe и почти всe дни проводил у него. Часто я уeзжал
поздно вечером, и он говорил:
-- Прieзжайте завтра пораньше.
Он на нeкоторых буквах шепелявил, голос у него был глуховатый, и часто
говорил он без 92 оттeнков, как бы бормоча: трудно было иногда понять,
серьезно ли говорит он. И я порой отказывался. Он сбрасывал пенсне,
прикладывал руки
чрезвычайно дорожил, слово высокопарное, фальшивое, книжное дeйствовало на
него рeзко; сам он говорил прекрасно -- всегда по своему, ясно, правильно.
Писателя в его рeчи не чувствовалось, сравненiя, эпитеты он употреблял
рeдко, а если и употреблял, то чаще всего обыденные и никогда не щеголял
ими, никогда не наслаждался своим удачно сказанным словом.
К "высоким" словам чувствовал ненависть. Замeчательное мeсто есть в
одних воспоминанiях о нем: "Однажды я пожаловался Антону Павловичу: "Антон
Павлович, что мнe дeлать? Меня рефлексiя заeла!" И Антон Павлович отвeтил
мнe: "А вы поменьше водки пейте."
Вeрно, в силу этой ненависти к "высоким" словам, к неосторожному
обращенiю со словом, свойственному многим стихотворцам, а теперешним в
особенности, так рeдко удовлетворялся он стихами:
-- Это стоит всего Уренiуса, -- сказал он однажды, вспомнив "Парус"
Лермонтова. 90
-- Какого Уренiуса? -- спросил я.
-- А развe нeт такого поэта?
-- Нeт.
-- Ну, Упрудiуса, -- сказал он серьезно.
___
-- Вот умрет Толстой, все к чорту пойдет! -- говорил он не раз.
-- Литература?
-- И литература.
___
Про московских "декадентов", как тогда называли их, он однажды сказал:
-- Какiе они декаденты, они здоровеннeйшiе мужики! Их бы в арестантскiя
роты отдать...
Про Андреева тоже не лестно:
-- Прочитаю страницу Андреева -- надо послe того два часа гулять на
свeжем воздухe.
<опечатка в книгe, лишнiя 2 строки -- С. В.> удовольствiем, с которым
он хохотал всегда, когда ему что-нибудь особенно нравилось.
___
Случалось, что собирались у него люди самых различных рангов: со всeми
он был одинаков, никому не оказывал предпочтенiя, никого не заставлял
страдать от самолюбiя, чувствовать себя забытым, лишним. И всeх неизмeнно
держал на извeстном разстоянiи от себя.
Чувство собственнаго достоинства, независимости было у него очень
велико.
-- Боюсь только Толстого. Вeдь подумайте, 91 вeдь это он написал, что
Анна сама чувствовала, видeла, как у нея блестят глаза в темнотe! --
Серьезно, я его боюсь, -- говорит он, смeясь и как бы радуясь этой боязни.
И однажды чуть не час рeшал, в каких штанах поeхать к Толстому. Сбросил
пенсне, помолодeл и, мeшая, по своему обыкновенiю, шутку с серьезным, все
выходил из спальни то в одних, то в других штанах:
-- Нeт, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер!
И шел надeвать другiе, и опять выходил, смeясь:
-- А эти шириной с Черное море! Подумает: нахал...
___
Однажды он, в небольшой компанiи близких людей, поeхал в Алупку и
завтракал там в ресторан, был весел, много шутил. Вдруг из сидeвших за
сосeдним столом поднялся какой-то господин с бокалом в рукe.:
-- Господа! Я предлагаю тост за присутствующаго среди нас Антона
Павловича, гордость вашей литературы, пeвца сумеречных настроенiй...
Поблeднeв, он встал и вышел.
___
Я подолгу живал в Ялтe и почти всe дни проводил у него. Часто я уeзжал
поздно вечером, и он говорил:
-- Прieзжайте завтра пораньше.
Он на нeкоторых буквах шепелявил, голос у него был глуховатый, и часто
говорил он без 92 оттeнков, как бы бормоча: трудно было иногда понять,
серьезно ли говорит он. И я порой отказывался. Он сбрасывал пенсне,
прикладывал руки