круглое окно, открывавшее вид на утонувшую в садах долину Учан-Су и
синiй треугольник моря, тe часы, дни, иногда даже недeли, которыя проводил я
на этой дачe, навсегда останутся памятны мнe...
Наединe со мной он часто смeялся своим заразительным смeхом, любил
шутить, выдумывать разныя разности, нелeпыя прозвища; как только ему хоть
немного становилось лучше, он был неистощим на все на это. Любил разговоры о
литературe. Говоря о ней, часто восхищался Мопассаном, Толстым. Особенно
часто он говорил именно о них да еще о "Тамани" Лермонтова.
-- Не могу понять, -- говорил он, -- как мог он, будучи мальчиком,
сдeлать это! Вот бы написать такую вещь да еще водевиль хорошiй, тогда бы и
умереть можно!
Часто говорил:
-- Никому не слeдует читать своих вещей до напечатанiя. Никогда не
слeдует слушать 80 ничьих совeтов. Ошибся, соврал -- пусть и ошибка будет
принадлежать только тебe. В работe надо быть смeлым. Есть большiя собаки и
есть маленькiя собаки, но маленькiя не должны смущаться существованiем
больших: всe обязаны лаять -- и лаять тeм голосом, какой Господь Бог дал.
Почти про всeх умерших писателей говорят, что они радовались чужому
успeху, что они были чужды самолюбiя. Но он дeйствительно радовался всякому
таланту, и не мог не радоваться: слово "бездарность" было, кажется, высшей
бранью в его устах. К своим собственным литературным успeхам он относился с
затаенной горечью.
-- Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!
-- Знаю-с я эти юбилеи! Бранят человeка двадцать пять лeт на всe корки,
а потом дарят ему гусиное перо из алюминiя и цeлый день несут над ним, со
слезами и поцeлуями, восторженную ахинею!
-- Читали, Антон Павлович? -- скажешь ему, увидав гдe-нибудь статью о
нем.
Он только лукаво покосится поверх пенсне:
-- Покорно вас благодарю! Напишут о ком-нибудь тысячу строк, а внизу
прибавят: "а вот еще есть писатель Чехов: нытик..." А какой я нытик? Какой я
"хмурый человeк", какая я "холодная кровь", как называют меня критики? Какой
я "пессимист?" Вeдь из моих вещей самый любимый мой разсказ -- "Студент". И
слово-то противное: "пессимист..."
И порою прибавит:
-- Когда вас, милостивый государь, гдe-нибудь бранят, вы почаще
вспоминайте нас, грeшных: 81 нас, как в бурсe, критики драли за малeйшую
провинность. Мнe один критик пророчил, что я умру под забором: я
представлялся ему молодым человeком, выгнанным из гимназiи за пьянство.
___
-- Садиться писать нужно, только тогда, когда чувствуешь себя холодным,
как лед, -- сказал он однажды.
___
"Публикует "Скорпiон" о своей книгe неряшливо, -- писал он мнe послe
выхода первой книги "Сeверных Цвeтов". -- Выставляет меня первым, и я,
прочитав это объявленiе в "Русских Вeдомостях", поклялся больше уже никогда
не водиться ни со скорпiонами, ни с крокодилами, ни с ужами".
Он дал тогда, по моему настоянiю, в альманах "Скорпiона" один из своих
юношеских разсказов ("В морe"). Впослeдствiи в этом раскаивался:
-- Нeт, все это новое московское искусство -- вздор, -- говорил он. --
Помню, в Таганрогe я видeл вывeску: "Заведенiй искустевных минеральных вод".
Вот и это то же самое. Ново только то, что талантливо. Что талантливо, то
ново.
___
Одно из моих послeдних воспоминанiй о нем относится к ранней веснe 1903
года. Ялта,
синiй треугольник моря, тe часы, дни, иногда даже недeли, которыя проводил я
на этой дачe, навсегда останутся памятны мнe...
Наединe со мной он часто смeялся своим заразительным смeхом, любил
шутить, выдумывать разныя разности, нелeпыя прозвища; как только ему хоть
немного становилось лучше, он был неистощим на все на это. Любил разговоры о
литературe. Говоря о ней, часто восхищался Мопассаном, Толстым. Особенно
часто он говорил именно о них да еще о "Тамани" Лермонтова.
-- Не могу понять, -- говорил он, -- как мог он, будучи мальчиком,
сдeлать это! Вот бы написать такую вещь да еще водевиль хорошiй, тогда бы и
умереть можно!
Часто говорил:
-- Никому не слeдует читать своих вещей до напечатанiя. Никогда не
слeдует слушать 80 ничьих совeтов. Ошибся, соврал -- пусть и ошибка будет
принадлежать только тебe. В работe надо быть смeлым. Есть большiя собаки и
есть маленькiя собаки, но маленькiя не должны смущаться существованiем
больших: всe обязаны лаять -- и лаять тeм голосом, какой Господь Бог дал.
Почти про всeх умерших писателей говорят, что они радовались чужому
успeху, что они были чужды самолюбiя. Но он дeйствительно радовался всякому
таланту, и не мог не радоваться: слово "бездарность" было, кажется, высшей
бранью в его устах. К своим собственным литературным успeхам он относился с
затаенной горечью.
-- Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!
-- Знаю-с я эти юбилеи! Бранят человeка двадцать пять лeт на всe корки,
а потом дарят ему гусиное перо из алюминiя и цeлый день несут над ним, со
слезами и поцeлуями, восторженную ахинею!
-- Читали, Антон Павлович? -- скажешь ему, увидав гдe-нибудь статью о
нем.
Он только лукаво покосится поверх пенсне:
-- Покорно вас благодарю! Напишут о ком-нибудь тысячу строк, а внизу
прибавят: "а вот еще есть писатель Чехов: нытик..." А какой я нытик? Какой я
"хмурый человeк", какая я "холодная кровь", как называют меня критики? Какой
я "пессимист?" Вeдь из моих вещей самый любимый мой разсказ -- "Студент". И
слово-то противное: "пессимист..."
И порою прибавит:
-- Когда вас, милостивый государь, гдe-нибудь бранят, вы почаще
вспоминайте нас, грeшных: 81 нас, как в бурсe, критики драли за малeйшую
провинность. Мнe один критик пророчил, что я умру под забором: я
представлялся ему молодым человeком, выгнанным из гимназiи за пьянство.
___
-- Садиться писать нужно, только тогда, когда чувствуешь себя холодным,
как лед, -- сказал он однажды.
___
"Публикует "Скорпiон" о своей книгe неряшливо, -- писал он мнe послe
выхода первой книги "Сeверных Цвeтов". -- Выставляет меня первым, и я,
прочитав это объявленiе в "Русских Вeдомостях", поклялся больше уже никогда
не водиться ни со скорпiонами, ни с крокодилами, ни с ужами".
Он дал тогда, по моему настоянiю, в альманах "Скорпiона" один из своих
юношеских разсказов ("В морe"). Впослeдствiи в этом раскаивался:
-- Нeт, все это новое московское искусство -- вздор, -- говорил он. --
Помню, в Таганрогe я видeл вывeску: "Заведенiй искустевных минеральных вод".
Вот и это то же самое. Ново только то, что талантливо. Что талантливо, то
ново.
___
Одно из моих послeдних воспоминанiй о нем относится к ранней веснe 1903
года. Ялта,