вязаное из голубой песцовой шерсти, что было на его головe, было
похоже на старушечiй шлык. Большая рука, которую он вынул из песцовой
перчатки, была совершенно ледяная. Поговорив, он крeпко и нeжно нeсколько
раз пожал ею мою, опять глядя мнe в глаза горестно, с поднятыми бровями.
-- Ну, Христос с вами, Христос с вами, до свиданiя...
1927 г. 77
Чехов
I
Я познакомился с ним в Москвe, в концe девяносто пятаго года. Мнe
запомнилось нeсколько характерных фраз его.
-- Вы много пишете? -- спросил он меня как-то.
Я отвeтил, что мало.
-- Напрасно, -- почти угрюмо сказал он своим низким грудным голосом. --
Нужно, знаете, работать... Не покладая рук... всю жизнь.
И, помолчав, без видимой связи прибавил:
-- По-моему, написав разсказ, слeдует вычеркивать его начало и конец.
Тут мы, беллетристы, больше всего врем... И короче, как можно короче надо
писать.
Послe Москвы мы не видeлись до весны девяносто девятаго года. Прieхав
этой весной на нeсколько дней в Ялту, я однажды вечером встрeтил его на
набережной.
-- Почему вы не заходите ко мнe? -- сказал он. -- Непремeнно приходите
завтра.
-- Когда? -- спросил я.
-- Утром, часу в восьмом.
И, вeроятно, замeтив на моем лицe удивленiе, он пояснил: 78
-- Мы встаем рано. А вы?
-- Я тоже, -- сказал я.
-- Ну, так вот и приходите, как встанете. Будем пить кофе. Вы пьете
кофе? Утром надо пить не чай, а кофе. Чудесная вещь. Я, когда работаю,
ограничиваюсь до вечера только кофе и бульоном. Утром -- кофе, в полдень --
бульон.
Потом мы молча прошли набережную и сeли и скверe на скамью.
-- Любите вы море? -- сказал я.
-- Да, -- отвeтил он, - Только уж очень оно пустынно.
-- Это-то и хорошо, -- сказал я.
-- Не знаю, -- отвeтил он, глядя куда-то вдаль и, очевидно, думая о
чем-то своем. -- По-моему, хорошо быть офицером, молодым студентом... Сидeть
гдe-нибудь в людном мeстe, слушать веселую музыку...
И, по своей манерe, помолчал и без видимой связи прибавил:
-- Очень трудно описывать море. Знаете, какое описанiе моря читал я
недавно в одной ученической тетрадкe? "Море было большое". И только.
По-моему, чудесно.
В Москвe я видeл человeка средних лeт, высокаго, стройнаго, легкаго в
движенiях; встрeтил он меня привeтливо, но так просто, что я принял эту
простоту за холодность. В Ялтe я нашел его сильно измeнившимся: он похудeл,
потемнeл в лицe, двигался медленнeе, голос его звучал глуше. Но, в общем, он
был почти тот же, что в Москвe: привeтлив, но сдержан, говорил довольно
оживленно, но еще болeе просто и кратко, и во время разговора все думал о
чем-то своем, предоставляя собесeднику самому 79 улавливать переходы в
скрытом теченiи своих мыслей, и все глядeл на море сквозь стекла пенсне,
слегка приподняв лицо. На другое утро послe встрeчи на набережной я поeхал к
нему на дачу. Хорошо помню это солнечное утро, которое мы провели в его
садики. С тeх пор я начал бывать у него все чаще, а потом стал и совсeм
своим человeком в его домe. Сообразно с этим измeнилось и отношенiе его ко
мнe, стало сердечнeе, проще...
Бeлая каменная дача в Ауткe, ея маленькiй садик, который с такой
заботливостью разводил он, всегда любившiй цвeты, деревья, его кабинет,
украшенiем котораго служили только двe-три картины Левитана да большое
полу
похоже на старушечiй шлык. Большая рука, которую он вынул из песцовой
перчатки, была совершенно ледяная. Поговорив, он крeпко и нeжно нeсколько
раз пожал ею мою, опять глядя мнe в глаза горестно, с поднятыми бровями.
-- Ну, Христос с вами, Христос с вами, до свиданiя...
1927 г. 77
Чехов
I
Я познакомился с ним в Москвe, в концe девяносто пятаго года. Мнe
запомнилось нeсколько характерных фраз его.
-- Вы много пишете? -- спросил он меня как-то.
Я отвeтил, что мало.
-- Напрасно, -- почти угрюмо сказал он своим низким грудным голосом. --
Нужно, знаете, работать... Не покладая рук... всю жизнь.
И, помолчав, без видимой связи прибавил:
-- По-моему, написав разсказ, слeдует вычеркивать его начало и конец.
Тут мы, беллетристы, больше всего врем... И короче, как можно короче надо
писать.
Послe Москвы мы не видeлись до весны девяносто девятаго года. Прieхав
этой весной на нeсколько дней в Ялту, я однажды вечером встрeтил его на
набережной.
-- Почему вы не заходите ко мнe? -- сказал он. -- Непремeнно приходите
завтра.
-- Когда? -- спросил я.
-- Утром, часу в восьмом.
И, вeроятно, замeтив на моем лицe удивленiе, он пояснил: 78
-- Мы встаем рано. А вы?
-- Я тоже, -- сказал я.
-- Ну, так вот и приходите, как встанете. Будем пить кофе. Вы пьете
кофе? Утром надо пить не чай, а кофе. Чудесная вещь. Я, когда работаю,
ограничиваюсь до вечера только кофе и бульоном. Утром -- кофе, в полдень --
бульон.
Потом мы молча прошли набережную и сeли и скверe на скамью.
-- Любите вы море? -- сказал я.
-- Да, -- отвeтил он, - Только уж очень оно пустынно.
-- Это-то и хорошо, -- сказал я.
-- Не знаю, -- отвeтил он, глядя куда-то вдаль и, очевидно, думая о
чем-то своем. -- По-моему, хорошо быть офицером, молодым студентом... Сидeть
гдe-нибудь в людном мeстe, слушать веселую музыку...
И, по своей манерe, помолчал и без видимой связи прибавил:
-- Очень трудно описывать море. Знаете, какое описанiе моря читал я
недавно в одной ученической тетрадкe? "Море было большое". И только.
По-моему, чудесно.
В Москвe я видeл человeка средних лeт, высокаго, стройнаго, легкаго в
движенiях; встрeтил он меня привeтливо, но так просто, что я принял эту
простоту за холодность. В Ялтe я нашел его сильно измeнившимся: он похудeл,
потемнeл в лицe, двигался медленнeе, голос его звучал глуше. Но, в общем, он
был почти тот же, что в Москвe: привeтлив, но сдержан, говорил довольно
оживленно, но еще болeе просто и кратко, и во время разговора все думал о
чем-то своем, предоставляя собесeднику самому 79 улавливать переходы в
скрытом теченiи своих мыслей, и все глядeл на море сквозь стекла пенсне,
слегка приподняв лицо. На другое утро послe встрeчи на набережной я поeхал к
нему на дачу. Хорошо помню это солнечное утро, которое мы провели в его
садики. С тeх пор я начал бывать у него все чаще, а потом стал и совсeм
своим человeком в его домe. Сообразно с этим измeнилось и отношенiе его ко
мнe, стало сердечнeе, проще...
Бeлая каменная дача в Ауткe, ея маленькiй садик, который с такой
заботливостью разводил он, всегда любившiй цвeты, деревья, его кабинет,
украшенiем котораго служили только двe-три картины Левитана да большое
полу