ю
мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой, ласковой и 72
какой-то вмeстe с тeм горестной. Даже как бы слегка жалостной, и я вижу, что
эти маленькiе глаза вовсе не страшные и не острые, а только по звeриному
зоркiе. Легкiе и жидкiе остатки сeрых (на концах слегка завивающихся) волос
по крестьянски раздeлены на прямой пробор, очень большiя уши сидят
необычайно высоко, бугры бровных дуг надвинуты на глаза, борода, сухая,
легкая, неровная, сквозная, позволяет видeть слегка выступающую нижнюю
челюсть...
-- Бунин? Это с вашим батюшкой я встрeчался в Крыму? Вы что-же, надолго
в Москву? Зачeм? Ко мнe? Молодой писатель? Пишите, пишите, если очень
хочется, только помните, что это никак не может быть цeлью жизни... Садитесь
пожалуйста и разскажите мнe о себe...
Он и заговорил так же поспeшно, как вошел, мгновенно сдeлав вид, будто
не замeтил моей полной потерянности, и торопясь вывести меня из нея, отвлечь
от нея меня. Что он еще говорил? Все разспрашивал:
-- Холосты? Женаты? С женщиной можно жить только как с женой и не
оставлять ее никогда... Хотите жить простой, трудовой жизнью? Это хорошо,
только не насилуйте себя, не дeлайте себe мундира из нея, во всякой жизни
можно быть хорошим человeком...
Мы сидeли возлe маленькаго столика. Довольно высокая старинная
фаянсовая лампа мягко горeла под розовым абажуром. Лицо его было за лампой,
в легкой тeни, я видeл только очень мягкую сeрую матерiю его блузы да его
крупную руку, к которой мнe хотeлось припасть с восторженной, истинно
сыновней нeжностью, да слышал его старческiй слегка альтовый голос с
характерным звуком нeсколько 73 выдающейся челюсти... Вдруг зашуршал шелк, я
взглянул, вздрогнул, поднялся: -- из гостиной плавно шла крупная и нарядная,
сiяющая черным шелковым платьем, чудесно убранными волосами и живыми, сплошь
темными глазами дама:
-- Léon, -- сказала она,<--> ты забыл, что тебя ждут...
И он тоже поднялся и с извиняющейся, даже как бы чуть виноватой
улыбкой, с поднятыми бровями, глядя мнe прямо в лицо своими маленькими
глазами, в которых воe была какая-то темная грусть, опять забрал мою руку в
свою:
-- Ну, до свиданiя, до свиданiя, дай вам Бог, приходите ко мнe, когда
опять будете в Москвe... Не ждите многаго от жизни, лучшаго времени, чeм
теперь, у вас не будет... Счастья в жизни нeт, есть только зарницы его, --
цeните их, живите ими...
И я ушел, убeжал, совершенно внe себя, и провел вполнe сумасшедшую
ночь, непрерывно видeл его во снe с такой разительной яркостью и в такой
дикой путаницe, что и теперь вспомнить жутко, захватывал себя, просыпаясь,
на том, что я что-то бормочу, брежу...
Возвратясь в Полтаву, я писал ему и получил от него нeсколько ласковых
отвeтных писем. В одном из них он опять дал мнe понять, что не стоит мнe так
уж стараться быть толстовцем, но я все не унимался: обручи набивать бросил,
но стал торговать книжками "Посредника", незаконно, без должнаго разрeшенiя
продавать их на базарах, на ярмарках, за что и был судим и приговорен сидeть
в тюрьмe, -- от которой меня спас, к моему тогдашнему большому горю, царскiй
манифест -- затeм завел 74 книжную лавку, полтавское отдeленiе "Посредника",
и так запутал счета, что порою примeривался повeситься. В концe концов я эту
лавку просто бросил, уeхал в Москву, но и там все еще пытался увeрить
мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой, ласковой и 72
какой-то вмeстe с тeм горестной. Даже как бы слегка жалостной, и я вижу, что
эти маленькiе глаза вовсе не страшные и не острые, а только по звeриному
зоркiе. Легкiе и жидкiе остатки сeрых (на концах слегка завивающихся) волос
по крестьянски раздeлены на прямой пробор, очень большiя уши сидят
необычайно высоко, бугры бровных дуг надвинуты на глаза, борода, сухая,
легкая, неровная, сквозная, позволяет видeть слегка выступающую нижнюю
челюсть...
-- Бунин? Это с вашим батюшкой я встрeчался в Крыму? Вы что-же, надолго
в Москву? Зачeм? Ко мнe? Молодой писатель? Пишите, пишите, если очень
хочется, только помните, что это никак не может быть цeлью жизни... Садитесь
пожалуйста и разскажите мнe о себe...
Он и заговорил так же поспeшно, как вошел, мгновенно сдeлав вид, будто
не замeтил моей полной потерянности, и торопясь вывести меня из нея, отвлечь
от нея меня. Что он еще говорил? Все разспрашивал:
-- Холосты? Женаты? С женщиной можно жить только как с женой и не
оставлять ее никогда... Хотите жить простой, трудовой жизнью? Это хорошо,
только не насилуйте себя, не дeлайте себe мундира из нея, во всякой жизни
можно быть хорошим человeком...
Мы сидeли возлe маленькаго столика. Довольно высокая старинная
фаянсовая лампа мягко горeла под розовым абажуром. Лицо его было за лампой,
в легкой тeни, я видeл только очень мягкую сeрую матерiю его блузы да его
крупную руку, к которой мнe хотeлось припасть с восторженной, истинно
сыновней нeжностью, да слышал его старческiй слегка альтовый голос с
характерным звуком нeсколько 73 выдающейся челюсти... Вдруг зашуршал шелк, я
взглянул, вздрогнул, поднялся: -- из гостиной плавно шла крупная и нарядная,
сiяющая черным шелковым платьем, чудесно убранными волосами и живыми, сплошь
темными глазами дама:
-- Léon, -- сказала она,<--> ты забыл, что тебя ждут...
И он тоже поднялся и с извиняющейся, даже как бы чуть виноватой
улыбкой, с поднятыми бровями, глядя мнe прямо в лицо своими маленькими
глазами, в которых воe была какая-то темная грусть, опять забрал мою руку в
свою:
-- Ну, до свиданiя, до свиданiя, дай вам Бог, приходите ко мнe, когда
опять будете в Москвe... Не ждите многаго от жизни, лучшаго времени, чeм
теперь, у вас не будет... Счастья в жизни нeт, есть только зарницы его, --
цeните их, живите ими...
И я ушел, убeжал, совершенно внe себя, и провел вполнe сумасшедшую
ночь, непрерывно видeл его во снe с такой разительной яркостью и в такой
дикой путаницe, что и теперь вспомнить жутко, захватывал себя, просыпаясь,
на том, что я что-то бормочу, брежу...
Возвратясь в Полтаву, я писал ему и получил от него нeсколько ласковых
отвeтных писем. В одном из них он опять дал мнe понять, что не стоит мнe так
уж стараться быть толстовцем, но я все не унимался: обручи набивать бросил,
но стал торговать книжками "Посредника", незаконно, без должнаго разрeшенiя
продавать их на базарах, на ярмарках, за что и был судим и приговорен сидeть
в тюрьмe, -- от которой меня спас, к моему тогдашнему большому горю, царскiй
манифест -- затeм завел 74 книжную лавку, полтавское отдeленiе "Посредника",
и так запутал счета, что порою примeривался повeситься. В концe концов я эту
лавку просто бросил, уeхал в Москву, но и там все еще пытался увeрить