. -- Прекрасно, говорю, это ваше
дeло, а мое дeло eхать. На слeдующей станцiи дeйствительно являются:
пожалуйте выходить. Но зачeм же, говорю, выходить, мнe и тут хорошо. --
Значит, вы выходить не желаете? -- Разумeется, нeт. -- Тогда мы вас выведем.
-- Выведете? Но я не пойду. -- Тогда вытащим, вынесем. -- Что же; выносите,
это ваше дeло. -- И вот, меня, дeйствительно, тащут: несут на руках, на диво
всей почтенной публикe, два рослых бездeльника, два мужика, которые с
гораздо большей пользой могли бы землю пахать...
Таков был этот в нeкотором родe знаменитый Клопскiй. Прочiе были не
знамениты, но тоже хороши. Это были братья Д., сeвшiе на землю под Полтавой,
люди необыкновенно 68 скучные, тупые и самомнительные, хотя с виду весьма
смиренные, затeм нeкто Леонтьев, щуплый и маленькiй молодой человeк
болeзненной, но рeдкой красоты, бывшiй паж, тоже мучившiй себя мужицким
трудом и тоже лгавшiй и себe, и другим, что он очень счастлив этим, затeм
громадный еврей, похожiй на матераго русскаго мужика, ставшiй впослeдствiи
извeстный под именем Теноромо, человeк, державшiйся всегда с необыкновенной
важностью и снисходительностью к простым смертным, нестерпимый ритор,
софист, занимавшiйся бондарным ремеслом. К нему-то под начало и попал я.
Он-то и был мой главный наставник, как в "ученiи", так и в жизни трудами рук
своих: я был у него подмастерьем, учился набивать обручи. Для чего мнe нужны
были эти обручи? Для того опять таки, что они как-то соединяли меня с
Толстым, давали мнe тайную надежду когда-нибудь увидать его, войти в
близость с ним. И, к великому моему счастью, надежда эта вскорe совершенно
неожиданно оправдалась. Вскорe вся братiя смотрeла на меня уже как на
своего, и Волкенштейн -- это было в самом концe девяносто третьяго года --
вдруг пригласил меня eхать с ним сперва к "братьям" в Харьковскую губернiю,
к мужикам села Хилково, -- принадлежавшаго извeстному толстовцу князю
Хилкову, -- а затeм в Москву, к самому Толстому.
Трудное это было путешествiе. Eхали мы в третьем классe, с пересадками,
все норовя попадать в вагоны наиболeе простонародные, eли "безубойное", то
есть чорт знает что, хотя Волкенштейн иногда и не выдерживал, вдруг бeжал к
буфету и с страшной жадностью глотал 69 одну за другой двe-три рюмки водки,
закусывая и обжигаясь пирожками с мясом, а потом пресерьезно говорил мнe:
-- Я опять дал волю своей похоти и очень страдаю от этого, но все же
борюсь с собой и все же знаю, что не пирожки владeют мной, а я ими: я не раб
их, хочу -- eм, хочу -- не eм...
Трудно было eхать потому больше всего, что я сгорал от нетерпeнiя
поскорeй попасть в Москву, нам же, видите ли, непремeнно надо было eхать с
плохими поeздами, а кромe того пожить с хилковскими "братьями", войти в
личное общенiе с ними и "укрeпить" и себя и их этим общенiем на путях
"доброй" жизни. Мы так и сдeлали -- пожили у хилковских мужиков, кажется,
дня три или четыре, и я возненавидeл за эти дни этих богатых, благочестивых,
благих на вид мужиков, ночевки в их избах, их пироги с начинкой из
картофеля, их псалмопенiя, их разсказы про их непрестанную и лютую борьбу "с
попами и начальниками" и буквоeдскiе споры о Писанiи истинно всeми силами
души. Наконец, перваго января, мы тронулись дальше. Помню, я проснулся в тот
день с такой радостью, что совсeм забылся и брякнул:
дeло, а мое дeло eхать. На слeдующей станцiи дeйствительно являются:
пожалуйте выходить. Но зачeм же, говорю, выходить, мнe и тут хорошо. --
Значит, вы выходить не желаете? -- Разумeется, нeт. -- Тогда мы вас выведем.
-- Выведете? Но я не пойду. -- Тогда вытащим, вынесем. -- Что же; выносите,
это ваше дeло. -- И вот, меня, дeйствительно, тащут: несут на руках, на диво
всей почтенной публикe, два рослых бездeльника, два мужика, которые с
гораздо большей пользой могли бы землю пахать...
Таков был этот в нeкотором родe знаменитый Клопскiй. Прочiе были не
знамениты, но тоже хороши. Это были братья Д., сeвшiе на землю под Полтавой,
люди необыкновенно 68 скучные, тупые и самомнительные, хотя с виду весьма
смиренные, затeм нeкто Леонтьев, щуплый и маленькiй молодой человeк
болeзненной, но рeдкой красоты, бывшiй паж, тоже мучившiй себя мужицким
трудом и тоже лгавшiй и себe, и другим, что он очень счастлив этим, затeм
громадный еврей, похожiй на матераго русскаго мужика, ставшiй впослeдствiи
извeстный под именем Теноромо, человeк, державшiйся всегда с необыкновенной
важностью и снисходительностью к простым смертным, нестерпимый ритор,
софист, занимавшiйся бондарным ремеслом. К нему-то под начало и попал я.
Он-то и был мой главный наставник, как в "ученiи", так и в жизни трудами рук
своих: я был у него подмастерьем, учился набивать обручи. Для чего мнe нужны
были эти обручи? Для того опять таки, что они как-то соединяли меня с
Толстым, давали мнe тайную надежду когда-нибудь увидать его, войти в
близость с ним. И, к великому моему счастью, надежда эта вскорe совершенно
неожиданно оправдалась. Вскорe вся братiя смотрeла на меня уже как на
своего, и Волкенштейн -- это было в самом концe девяносто третьяго года --
вдруг пригласил меня eхать с ним сперва к "братьям" в Харьковскую губернiю,
к мужикам села Хилково, -- принадлежавшаго извeстному толстовцу князю
Хилкову, -- а затeм в Москву, к самому Толстому.
Трудное это было путешествiе. Eхали мы в третьем классe, с пересадками,
все норовя попадать в вагоны наиболeе простонародные, eли "безубойное", то
есть чорт знает что, хотя Волкенштейн иногда и не выдерживал, вдруг бeжал к
буфету и с страшной жадностью глотал 69 одну за другой двe-три рюмки водки,
закусывая и обжигаясь пирожками с мясом, а потом пресерьезно говорил мнe:
-- Я опять дал волю своей похоти и очень страдаю от этого, но все же
борюсь с собой и все же знаю, что не пирожки владeют мной, а я ими: я не раб
их, хочу -- eм, хочу -- не eм...
Трудно было eхать потому больше всего, что я сгорал от нетерпeнiя
поскорeй попасть в Москву, нам же, видите ли, непремeнно надо было eхать с
плохими поeздами, а кромe того пожить с хилковскими "братьями", войти в
личное общенiе с ними и "укрeпить" и себя и их этим общенiем на путях
"доброй" жизни. Мы так и сдeлали -- пожили у хилковских мужиков, кажется,
дня три или четыре, и я возненавидeл за эти дни этих богатых, благочестивых,
благих на вид мужиков, ночевки в их избах, их пироги с начинкой из
картофеля, их псалмопенiя, их разсказы про их непрестанную и лютую борьбу "с
попами и начальниками" и буквоeдскiе споры о Писанiи истинно всeми силами
души. Наконец, перваго января, мы тронулись дальше. Помню, я проснулся в тот
день с такой радостью, что совсeм забылся и брякнул: