людей,
даже как бы и за людей не считая всяких практических деятелей, купцов,
земледельцев, врачей и педагогов (чуждых политике), чиновников, духовных,
военных и особенно полицейских и жандармов, малейшее общение с которыми
считалось не только позорным, но даже преступным, и имели все свое, особое и
непоколебимое: свои дела, свои интересы, свои события, своих знаменитостей,
свою нравственность, свои любовные, семейные и дружеские обычаи и свое
собственное отношение к России: отрицание ее прошлого и настоящего и мечту о
ее будущем, веру в это будущее, за которое и нужно было "бороться". В этой
среде были, конечно, люди весьма разные не только по степени
революционности, "любви" к народу и ненависти к его "врагам", но и по всему
внешнему и внутреннему облику. Однако, в общем, все были достаточно узки,
прямолинейны, нетерпимы, исповедывали нечто достаточно несложное: люди --
это только мы {228} да всякие "униженные и оскорбленные" ; все злое --
направо, все доброе -- налево; все светлое -- в народе, в его "устоях и
чаяниях"; все беды -- в образе правления и дурных правителях (которые
почитались даже за какое-то особое племя); все спасение -- в перевороте, в
конституции или республике ...
И вот к этой-то среде и присоединился я в Харькове. Уж как не подобала
она мне! Но к какой другой мог присоединиться я? Никакой связи с другими
кругами у меня не было, да я и не искал ее: над желанием проникнуть в них
преобладало чувство и сознание, что, если и есть многое, что совсем не по
мне в моем новом кругу, то очень и очень многое будет в других кругах не по
мне еще более, ибо что общего было у меня, например, с купцами, с
чиновниками? Да многое в этом кругу было просто приятно мне. Знакомства мои
в нем быстро расширялись, и мне нравилась легкость, с которой можно было
делать это в нем. Нравилась студенческая скромность его существования,
простота обычаев, обращение друг с другом. Кроме того, и жилось в этом кругу
довольно весело. Утром -- сборище на службе, где не мало чаепития, куренья и
споров; затем оживленная трапеза, так как обедали почти все компаниями, по
кухмистерским; вечером -- новое сборище: на каком-нибудь заседании, на
какой-нибудь вечеринке или на дому у кого-нибудь... Мы в ту зиму чаще всего
бывали у Ганского, человека довольно состоятельного, затем у Шкляревич,
богатой и красивой вдовы, где нередко бывали знаменитые малорусские актеры,
певшие песни о "вильном казацьстви" и даже свою марсельезу -- "До зброи,
громада!"
А не по мне было в этом кругу тоже многое. По мере того как я привыкал
и присматривался к нему, я все чаще возмущался в нем то тем, то другим и
даже порой не скрывал своего возмущения, пускался в горячий и, конечно,
напрасный спор то по одному, то по {229} другому поводу, благо большинство
полюбило меня и прощало мне мои возмущения. Я чувствовал, что все больше
проникаюсь огульным предубеждением против всех других кругов, а что нахожу в
своем? Девочкам и мальчикам дают тут читать политическую экономию, сами
читают только Короленко, Златовратского, а Чехова презирают за "политическое
безразличие", Толстого всячески поносят за "постыднейшую и вреднейшую
проповедь неделания", за то, что он "носится с Богом, как с писанной
торбой", и, поиграв в пахаря или сапожника, садится за "роскошный" стол, в
то время как
даже как бы и за людей не считая всяких практических деятелей, купцов,
земледельцев, врачей и педагогов (чуждых политике), чиновников, духовных,
военных и особенно полицейских и жандармов, малейшее общение с которыми
считалось не только позорным, но даже преступным, и имели все свое, особое и
непоколебимое: свои дела, свои интересы, свои события, своих знаменитостей,
свою нравственность, свои любовные, семейные и дружеские обычаи и свое
собственное отношение к России: отрицание ее прошлого и настоящего и мечту о
ее будущем, веру в это будущее, за которое и нужно было "бороться". В этой
среде были, конечно, люди весьма разные не только по степени
революционности, "любви" к народу и ненависти к его "врагам", но и по всему
внешнему и внутреннему облику. Однако, в общем, все были достаточно узки,
прямолинейны, нетерпимы, исповедывали нечто достаточно несложное: люди --
это только мы {228} да всякие "униженные и оскорбленные" ; все злое --
направо, все доброе -- налево; все светлое -- в народе, в его "устоях и
чаяниях"; все беды -- в образе правления и дурных правителях (которые
почитались даже за какое-то особое племя); все спасение -- в перевороте, в
конституции или республике ...
И вот к этой-то среде и присоединился я в Харькове. Уж как не подобала
она мне! Но к какой другой мог присоединиться я? Никакой связи с другими
кругами у меня не было, да я и не искал ее: над желанием проникнуть в них
преобладало чувство и сознание, что, если и есть многое, что совсем не по
мне в моем новом кругу, то очень и очень многое будет в других кругах не по
мне еще более, ибо что общего было у меня, например, с купцами, с
чиновниками? Да многое в этом кругу было просто приятно мне. Знакомства мои
в нем быстро расширялись, и мне нравилась легкость, с которой можно было
делать это в нем. Нравилась студенческая скромность его существования,
простота обычаев, обращение друг с другом. Кроме того, и жилось в этом кругу
довольно весело. Утром -- сборище на службе, где не мало чаепития, куренья и
споров; затем оживленная трапеза, так как обедали почти все компаниями, по
кухмистерским; вечером -- новое сборище: на каком-нибудь заседании, на
какой-нибудь вечеринке или на дому у кого-нибудь... Мы в ту зиму чаще всего
бывали у Ганского, человека довольно состоятельного, затем у Шкляревич,
богатой и красивой вдовы, где нередко бывали знаменитые малорусские актеры,
певшие песни о "вильном казацьстви" и даже свою марсельезу -- "До зброи,
громада!"
А не по мне было в этом кругу тоже многое. По мере того как я привыкал
и присматривался к нему, я все чаще возмущался в нем то тем, то другим и
даже порой не скрывал своего возмущения, пускался в горячий и, конечно,
напрасный спор то по одному, то по {229} другому поводу, благо большинство
полюбило меня и прощало мне мои возмущения. Я чувствовал, что все больше
проникаюсь огульным предубеждением против всех других кругов, а что нахожу в
своем? Девочкам и мальчикам дают тут читать политическую экономию, сами
читают только Короленко, Златовратского, а Чехова презирают за "политическое
безразличие", Толстого всячески поносят за "постыднейшую и вреднейшую
проповедь неделания", за то, что он "носится с Богом, как с писанной
торбой", и, поиграв в пахаря или сапожника, садится за "роскошный" стол, в
то время как