оцветных
огней, во все стороны расходящихся рельс, постов, стрелок, запасных
паровозов, а затем и вокзала с черной от толпы платформой... Легко
представить себе, с какой поспешностью кинулся я в пахучий и светлый буфет и
стал обжигаться какими-то вкуснейшими в мире щами!
Последствие всего этого были довольно неожиданные: с большим
удовлетворением сидя после обеда с папиросой возле черных оконных стекол
вновь гремевшего вагона, в дымном полусвете толстой казенной свечи, горевшей
в углу в фонаре, думал я о том, что вот, как {221} это ни странно, скоро и
цель моего путешествия, тот самый Орел, которого я еще почти никак не
представляю себе, но который уже одним тем удивителен, что там, вдоль
вокзала, -- великий пролет по всей карте России: на север -- в Москву, в
Петербург, на юг -- в Курск и в Харьков, а главное -- в тот самый
Севастополь, где как будто навеки осталась молодая отцовская жизнь... И я
вдруг сказал себе: да ужели и правда, что я еду в какой-то "Голос", на
какую-то службу? Там, конечно, тоже было нечто такое, что влекло ужасно, --
какая-то редакция, какая-то типография. Но Курск, Харьков, Севастополь ...
"Нет, все это вздор! -- вдруг сказал я себе. -- В Орел я лишь заеду,
познакомлюсь, узнаю, что мне предложат, скажу, что мне надо подумать,
повидаться с братом ... Заеду -- и дальше, в Харьков!"
Но оказалось, что даже и заезжать не следует. Вышло еще лучше, чем я
предполагал: как нарочно попал я в Орел с опозданием, как раз к приходу
сверху поезда на Харьков. И поезд, как нарочно, был чудесный, никогда еще
невиданный мной -- скорый, с американским страшным паровозом, весь из
тяжелых и больших вагонов лишь первого и второго класса, с шерстяными
занавесками на окнах, с полутемным светом из-под синего шелка, со всем тем
теплом и уютом богатого мира, провести ночь в котором (да еще в пути на юг)
мне показалось уже совсем неотразимым счастьем...
"XII"
В Харькове я сразу попал в совершенно новый для меня мир.
В числе моих особенностей всегда была повышенная восприимчивость к
свету и воздуху, к малейшему их различию. И вот первое, что поразило меня в
Харькове: мягкость воздуха и то, что света в нем было больше, чем у нас. Я
вышел из вокзала, сел в извозчичьи сани, -- извозчики, оказалось, ездили тут
парой, с глухарями-бубенчиками и разговаривали друг с другом на вы, --
оглянулся вокруг и сразу почувствовал во всем что-то не совсем наше, более
мягкое и светлое, даже как будто весеннее. И здесь было снежно и бело, но
белизна была какая-то иная, приятно слепящая. Солнца не было, но света было
много, больше во всяком случае, чем полагалось для декабря, и его теплое
присутствие за облаками обещало что-то очень хорошее. И все было мягче в
этом свете и воздухе: запах каменного угля из-за вокзала, лица и говор
извозчиков, громыханье на парных лошадях бубенчиков, ласковое зазыванье баб,
продававших на площади перед вокзалом бублики и семячки, серый хлеб и сало.
А за площадью стоял ряд высочайших тополей, голых, но тоже необыкновенно
южных, малорусских. А в городе на улицах таяло...
Однако все это было ничто в сравнении с тем, что ожидало меня в тот
день далее: такого количества новых чувств я еще никогда не испытывал,
столько знакомств за всю жизнь не делал. Бывает так, что в первый же день п
огней, во все стороны расходящихся рельс, постов, стрелок, запасных
паровозов, а затем и вокзала с черной от толпы платформой... Легко
представить себе, с какой поспешностью кинулся я в пахучий и светлый буфет и
стал обжигаться какими-то вкуснейшими в мире щами!
Последствие всего этого были довольно неожиданные: с большим
удовлетворением сидя после обеда с папиросой возле черных оконных стекол
вновь гремевшего вагона, в дымном полусвете толстой казенной свечи, горевшей
в углу в фонаре, думал я о том, что вот, как {221} это ни странно, скоро и
цель моего путешествия, тот самый Орел, которого я еще почти никак не
представляю себе, но который уже одним тем удивителен, что там, вдоль
вокзала, -- великий пролет по всей карте России: на север -- в Москву, в
Петербург, на юг -- в Курск и в Харьков, а главное -- в тот самый
Севастополь, где как будто навеки осталась молодая отцовская жизнь... И я
вдруг сказал себе: да ужели и правда, что я еду в какой-то "Голос", на
какую-то службу? Там, конечно, тоже было нечто такое, что влекло ужасно, --
какая-то редакция, какая-то типография. Но Курск, Харьков, Севастополь ...
"Нет, все это вздор! -- вдруг сказал я себе. -- В Орел я лишь заеду,
познакомлюсь, узнаю, что мне предложат, скажу, что мне надо подумать,
повидаться с братом ... Заеду -- и дальше, в Харьков!"
Но оказалось, что даже и заезжать не следует. Вышло еще лучше, чем я
предполагал: как нарочно попал я в Орел с опозданием, как раз к приходу
сверху поезда на Харьков. И поезд, как нарочно, был чудесный, никогда еще
невиданный мной -- скорый, с американским страшным паровозом, весь из
тяжелых и больших вагонов лишь первого и второго класса, с шерстяными
занавесками на окнах, с полутемным светом из-под синего шелка, со всем тем
теплом и уютом богатого мира, провести ночь в котором (да еще в пути на юг)
мне показалось уже совсем неотразимым счастьем...
"XII"
В Харькове я сразу попал в совершенно новый для меня мир.
В числе моих особенностей всегда была повышенная восприимчивость к
свету и воздуху, к малейшему их различию. И вот первое, что поразило меня в
Харькове: мягкость воздуха и то, что света в нем было больше, чем у нас. Я
вышел из вокзала, сел в извозчичьи сани, -- извозчики, оказалось, ездили тут
парой, с глухарями-бубенчиками и разговаривали друг с другом на вы, --
оглянулся вокруг и сразу почувствовал во всем что-то не совсем наше, более
мягкое и светлое, даже как будто весеннее. И здесь было снежно и бело, но
белизна была какая-то иная, приятно слепящая. Солнца не было, но света было
много, больше во всяком случае, чем полагалось для декабря, и его теплое
присутствие за облаками обещало что-то очень хорошее. И все было мягче в
этом свете и воздухе: запах каменного угля из-за вокзала, лица и говор
извозчиков, громыханье на парных лошадях бубенчиков, ласковое зазыванье баб,
продававших на площади перед вокзалом бублики и семячки, серый хлеб и сало.
А за площадью стоял ряд высочайших тополей, голых, но тоже необыкновенно
южных, малорусских. А в городе на улицах таяло...
Однако все это было ничто в сравнении с тем, что ожидало меня в тот
день далее: такого количества новых чувств я еще никогда не испытывал,
столько знакомств за всю жизнь не делал. Бывает так, что в первый же день п