далекой, с Волги матушки широкой, ради славного труда, ради вольности
веселой, собрались мы сюда..." Я даже отворачиваюсь от этой Волги-матушки и
славного труда и вижу, как Браиловская, прелестная девочка, молчаливая и
страстная, с пылкими и пытливыми архангельскими глазами, глядит на меня из
угла с вызывающей прямотой ненависти ...
Я не был правее их в общем, то есть в своей легкомысленной
революционности, в искренней жажде доброго, человечного, справедливого, но я
просто не мог слушать, когда мне даже шутя ( а все-таки, разумеется,
наставительно) напоминали: "Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть
обязан!" -- когда в меня внедряли эту обязательность, когда мне
проповедывали, что весь смысл жизни заключается "в работе на пользу
общества", то есть мужика или рабочего.
Я из себя выходил: как, я должен принести себя в жертву какому-нибудь
вечно пьяному слесарю или безлошадному Климу, да и Климу-то не живому, а
собирательному, которого в жизни замечают так же мало, как любого едущего по
улице извозчика, в то время как я действительно любил и люблю некоторых
своих батуринских Климов всем сердцем и последнюю копейку готов отдать
какому-нибудь бродячему пильщику, робко и неловко бредущему по городу с
мешком и пилой за плечами и застенчиво говорящему мне, нищему молодому
человеку, наивную и трогательную глупость: "Работки у вас, барчук, не
найдется какой?"
Я постигнуть не мог, как это можно говорить, будто бы даже {232} и
умереть можно спокойно, "честно поработав на пользу общества." Я истинно
страдал при этих вечных цитатах из Щедрина об Иудушках, о городе Глупове и
градоначальниках, въезжающих в него на белом коне, зубы стискивал, видя на
стене чуть не каждой знакомой квартиры Чернышевского или худого, как смерть,
с огромными и страшными глазами Белинского, приподнимающегося со своего
смертного ложа навстречу показавшимся в дверях его кабинета жандармам.
Были кроме того в этом кругу и Быковы, Мельники... Трудно было, глядя
на их лица, освоиться с мыслью, будто они тоже работники на какое-то
прекрасное будущее, что они считаются в числе главнейших знатоков и
устроителей человеческих благ.
И был еще один, известный под кличкой Макс, от времени до времени
появлявшийся откуда-то в Харькове: рослый, на кривых и крепких, как дубовые
корни, ногах, в толстых швейцарских ботинках, подбитых гвоздями, очень
спокойный и деловитый, очень точный на слова, с загорелым грубоватым лицом и
с большим, кругло и круто расширяющимся над ним горшком черепа. Он
необыкновенно мало ел, мало спал и все ехал и ехал куда-то без всякой
усталости...
"XIV"
Так прошла зима.
По утрам, пока брат был на службе, я сидел в публичной библиотеке.
Потом шел бродить, думать о прочитанном, о прохожих и проезжих, о том, что
почти все они, верно, по своему счастливы и спокойны -- заняты каждый своим
делом и более или менее обеспечены, меж тем как я только томлюсь смутным и
напрасным желанием писать что-то такое, чего и сам не могу понять, на что у
меня нет ни смелости решиться, ни уменья взяться и что я все откладываю на
какое-то будущее, а беден настолько, что не могу позволить себе осуществить
свою жалкую заветную мечту -- купить хорошенькую записную книжку: это было
тем более горько, что, казалось, от э