о
приезде куда-нибудь попадаешь на {223} редкое обилие впечатлений и встреч.
Так было и со мной в тот день.
В брате, который встретил меня с радостным изумлением, оказалось тоже
что-то новое, -- он тут, в Харькове, был как будто какой-то другой, чем в
Батурине, как будто менее близок мне, несмотря на всю радость, с которой мы
встретились. И как странна была его харьковская жизнь! Пусть и впрямь был он
"вечный студент", по выражению отца, но ведь все-таки был он Арсеньев. А где
же нашел я его? В какой-то узкой уличке, идущей под гору, в каменном и
грязном дворе, густо пахнущем каменным углем и еврейскими кухнями, в тесной
квартирке какого-то многосемейного портного Блюмкина... Правда, даже и это
было страшно хорошо своей новизной, но все же я был поражен.
-- Ну, как отлично, что ты попал в воскресенье и застал меня! -- сказал
брат, расцеловавшись со мной. -- Хотя, собственно, зачем ты приехал? --
тотчас же прибавил он, стараясь говорить в том вечно насмешливом тоне,
который был так принят в нашей семье.
Я ответил, что и сам не знаю, зачем... затем, конечно, чтобы
посоветоваться наконец серьезно, как же мне в самом деле быть с собой? Но
брат уже не слушал, -- "обдумаем как-нибудь!" уверенно сказал он, -- и
тотчас же стал торопить меня умыться, приодеться и идти обедать с ним в
кухмистерскую какого-то "пана" Лисовского, где всегда обедали многие из его
сослуживцев по земской статистике. И вот мы вышли и пошли из улицы в улицу,
продолжая что попало говорить с обычной в таких случаях беспорядочностью,
меж тем как у меня, -- одетого уже горожанином и очень это чувствующего, --
глаза разбегались на эти улицы, казавшиеся мне совершенно великолепными, и
на то, что окружало меня: после полудня стало совсем солнечно, всюду
блестело, таяло, тополя на Сумской улице возносились верхушками к пухлым
белым {224} облакам, плывшим по влажно-голубому, точно слегка дымящемуся
небу...
А у пана Лисовского оказался необыкновенно интересный низок, стойка с
превосходными и удивительно дешевыми закусками, -- особенно хороши были как
огонь горячие и страшно перченые блинчатые пирожки по две копейки штука.
Когда мы сели за большой отдельный стол, стали подходить и присоединяться к
нам люди уже и совсем для меня странные, на которых я смотрел тем более
жадно, что все это были как раз те самые (как будто совсем особые от всех
прочих) люди, о которых я столько наслушался от брата еще в Батурине. Со
всеми с ними брат знакомил меня с радостной поспешностью и даже как будто с
гордостью. И вскоре у меня голова кругом шла: и от этого совершенно для меня
непривычного и столь замечательного общества, и от этого людного низка, в
полуподвальные окна которого по-весеннему весело блестел сверху солнечный
свет и видны были всяческие ноги идущих взад и вперед по улице, и от
красного горячего борща, и от того, что весьма оживленный разговор за нашим
столом шел все о чем-то совсем неизвестном, а меж тем казавшемся чрезвычайно
интересным мне: о знаменитом статистике Анненском, имя которого
произносилось с неизменным восхищением, о каком-то волжском губернаторе,
который будто бы порол голодающих мужиков, чтобы они не распространяли
слухов о своем голоде, о предстоящем в Москве Пироговском съезде, который,
как всегда, должен быть целым событием...
Легко представляю себе, до че
приезде куда-нибудь попадаешь на {223} редкое обилие впечатлений и встреч.
Так было и со мной в тот день.
В брате, который встретил меня с радостным изумлением, оказалось тоже
что-то новое, -- он тут, в Харькове, был как будто какой-то другой, чем в
Батурине, как будто менее близок мне, несмотря на всю радость, с которой мы
встретились. И как странна была его харьковская жизнь! Пусть и впрямь был он
"вечный студент", по выражению отца, но ведь все-таки был он Арсеньев. А где
же нашел я его? В какой-то узкой уличке, идущей под гору, в каменном и
грязном дворе, густо пахнущем каменным углем и еврейскими кухнями, в тесной
квартирке какого-то многосемейного портного Блюмкина... Правда, даже и это
было страшно хорошо своей новизной, но все же я был поражен.
-- Ну, как отлично, что ты попал в воскресенье и застал меня! -- сказал
брат, расцеловавшись со мной. -- Хотя, собственно, зачем ты приехал? --
тотчас же прибавил он, стараясь говорить в том вечно насмешливом тоне,
который был так принят в нашей семье.
Я ответил, что и сам не знаю, зачем... затем, конечно, чтобы
посоветоваться наконец серьезно, как же мне в самом деле быть с собой? Но
брат уже не слушал, -- "обдумаем как-нибудь!" уверенно сказал он, -- и
тотчас же стал торопить меня умыться, приодеться и идти обедать с ним в
кухмистерскую какого-то "пана" Лисовского, где всегда обедали многие из его
сослуживцев по земской статистике. И вот мы вышли и пошли из улицы в улицу,
продолжая что попало говорить с обычной в таких случаях беспорядочностью,
меж тем как у меня, -- одетого уже горожанином и очень это чувствующего, --
глаза разбегались на эти улицы, казавшиеся мне совершенно великолепными, и
на то, что окружало меня: после полудня стало совсем солнечно, всюду
блестело, таяло, тополя на Сумской улице возносились верхушками к пухлым
белым {224} облакам, плывшим по влажно-голубому, точно слегка дымящемуся
небу...
А у пана Лисовского оказался необыкновенно интересный низок, стойка с
превосходными и удивительно дешевыми закусками, -- особенно хороши были как
огонь горячие и страшно перченые блинчатые пирожки по две копейки штука.
Когда мы сели за большой отдельный стол, стали подходить и присоединяться к
нам люди уже и совсем для меня странные, на которых я смотрел тем более
жадно, что все это были как раз те самые (как будто совсем особые от всех
прочих) люди, о которых я столько наслушался от брата еще в Батурине. Со
всеми с ними брат знакомил меня с радостной поспешностью и даже как будто с
гордостью. И вскоре у меня голова кругом шла: и от этого совершенно для меня
непривычного и столь замечательного общества, и от этого людного низка, в
полуподвальные окна которого по-весеннему весело блестел сверху солнечный
свет и видны были всяческие ноги идущих взад и вперед по улице, и от
красного горячего борща, и от того, что весьма оживленный разговор за нашим
столом шел все о чем-то совсем неизвестном, а меж тем казавшемся чрезвычайно
интересным мне: о знаменитом статистике Анненском, имя которого
произносилось с неизменным восхищением, о каком-то волжском губернаторе,
который будто бы порол голодающих мужиков, чтобы они не распространяли
слухов о своем голоде, о предстоящем в Москве Пироговском съезде, который,
как всегда, должен быть целым событием...
Легко представляю себе, до че