тот же яснополянский мужик, в любви к которому он так
распинается, "пухнет с голоду"; о художественной литературе говорят вообще
так, что в меня, вопреки всем моим возмущениям, все-таки с каждым днем все
больше и больше внедряется тайный страх, что, может быть, и впрямь вот этого
никак нельзя писать, а вот это никому не нужно, а вот это (о бедном Макаре
или о жизни ссыльных) единственно необходимо; всегда готовы на все за благо
России, а все русские сословия, кроме самого темного и нищего, взяли под
самое строгое подозрение; времена "Отечественных Записок" считают золотым
веком, а их закрытие одним из самых больших и страшных событий всей русской
жизни, свое же время называют безвременьем -- "бывали хуже времена, но не
было подлей" --и уверяют, будто бы вся Россия от этого безвременья
"задыхается"; клеймят "ренегатом" всякого, кто хоть мало-мальски усумнился в
чем-нибудь ими узаконенном и поминутно издеваются над чьей-нибудь
"умеренностью и аккуратностью"; пресерьезно восхищаются тем, например, что
жена Вагина организует какие-то воскресные чтения с волшебным фонарем и сама
готовит одно такое чтение -- "об огнедышащих горах"; на вечеринках поют даже
бородатые: "Вихри враждебные веют над нами" -- а я чувствую такую ложь этих
{230} "вихрей", такую неискренность выдуманных на всю жизнь чувств и мыслей,
что не знаю, куда глаза девать, и меня спрашивают:
--А вы, Алеша, опять кривите свои поэтические губы?
Это спрашивает жена Богданова, того самого статистика, который так
непостижимо для меня умеет винтом заплетать нога за ногу. У Богдановых
большой вечер, в маленькой квартире их многолюдство и табачный дым, со стола
не сходит самовар, углы полны опустевшими пивными бутылками: собрались в
честь тайно приехавшего в Харьков старого, знаменитого "борца",
прославившегося своей огромной и жестокой деятельностью, без счета сидевшего
по крепостям, несколько раз попадавшего за полярный круг и отовсюду
убегавшего, человека с виду совсем пещерного, густобородого и неуклюжего, с
волосами в ноздрях и ушах, маленькие глазки которого глядят, однако,
чрезвычайно умно и проницательно, а речь льется с удивительной плавностью,
точно по писаному. Сам Богданов всячески незначителен, но жена его давно и
заслуженно пользуется известностью: кого только не знала она на своем веку,
в каких только предприятиях не участвовала! Она была когда-то хорошенькая,
имела множество поклонников, до сих пор весела и бойка, на язык остра и
находчива, отбрить может всякого с редкой логикой, тонка и моложава, на
вечеринки принаряжается, подвивает кудряшки на лбу.
Она меня любит, но пробирает на каждом шагу. Теперь я "губы кривлю",
потому, что, вдоволь наслушавшись знаменитости, вдоволь наговорившись и
порядочно выпив, уже поют в одном углу: "Мы пошлем всем злодеям проклятье,
на борьбу всех борцов позовем!" -- Мне тяжко, неловко, и хозяйка, сидящая
возле меня на диване с тонкой папироской в руке, замечает это и {231}
раздражается. Я не знаю, что ей ответить, не умею себя выразить, и она, не
дожидаясь моего ответа, звонко затягивает: "От ликующих, праздно болтающих,
обагряющих руки в крови..." Мне это кажется просто ужасно -- да кто это уж
так ликует, думаю я, кто болтает и обагряет! А потом идет нечто еще более
для меня ненавистное своим студенческим молодечеством: "Из страны, страны
распинается, "пухнет с голоду"; о художественной литературе говорят вообще
так, что в меня, вопреки всем моим возмущениям, все-таки с каждым днем все
больше и больше внедряется тайный страх, что, может быть, и впрямь вот этого
никак нельзя писать, а вот это никому не нужно, а вот это (о бедном Макаре
или о жизни ссыльных) единственно необходимо; всегда готовы на все за благо
России, а все русские сословия, кроме самого темного и нищего, взяли под
самое строгое подозрение; времена "Отечественных Записок" считают золотым
веком, а их закрытие одним из самых больших и страшных событий всей русской
жизни, свое же время называют безвременьем -- "бывали хуже времена, но не
было подлей" --и уверяют, будто бы вся Россия от этого безвременья
"задыхается"; клеймят "ренегатом" всякого, кто хоть мало-мальски усумнился в
чем-нибудь ими узаконенном и поминутно издеваются над чьей-нибудь
"умеренностью и аккуратностью"; пресерьезно восхищаются тем, например, что
жена Вагина организует какие-то воскресные чтения с волшебным фонарем и сама
готовит одно такое чтение -- "об огнедышащих горах"; на вечеринках поют даже
бородатые: "Вихри враждебные веют над нами" -- а я чувствую такую ложь этих
{230} "вихрей", такую неискренность выдуманных на всю жизнь чувств и мыслей,
что не знаю, куда глаза девать, и меня спрашивают:
--А вы, Алеша, опять кривите свои поэтические губы?
Это спрашивает жена Богданова, того самого статистика, который так
непостижимо для меня умеет винтом заплетать нога за ногу. У Богдановых
большой вечер, в маленькой квартире их многолюдство и табачный дым, со стола
не сходит самовар, углы полны опустевшими пивными бутылками: собрались в
честь тайно приехавшего в Харьков старого, знаменитого "борца",
прославившегося своей огромной и жестокой деятельностью, без счета сидевшего
по крепостям, несколько раз попадавшего за полярный круг и отовсюду
убегавшего, человека с виду совсем пещерного, густобородого и неуклюжего, с
волосами в ноздрях и ушах, маленькие глазки которого глядят, однако,
чрезвычайно умно и проницательно, а речь льется с удивительной плавностью,
точно по писаному. Сам Богданов всячески незначителен, но жена его давно и
заслуженно пользуется известностью: кого только не знала она на своем веку,
в каких только предприятиях не участвовала! Она была когда-то хорошенькая,
имела множество поклонников, до сих пор весела и бойка, на язык остра и
находчива, отбрить может всякого с редкой логикой, тонка и моложава, на
вечеринки принаряжается, подвивает кудряшки на лбу.
Она меня любит, но пробирает на каждом шагу. Теперь я "губы кривлю",
потому, что, вдоволь наслушавшись знаменитости, вдоволь наговорившись и
порядочно выпив, уже поют в одном углу: "Мы пошлем всем злодеям проклятье,
на борьбу всех борцов позовем!" -- Мне тяжко, неловко, и хозяйка, сидящая
возле меня на диване с тонкой папироской в руке, замечает это и {231}
раздражается. Я не знаю, что ей ответить, не умею себя выразить, и она, не
дожидаясь моего ответа, звонко затягивает: "От ликующих, праздно болтающих,
обагряющих руки в крови..." Мне это кажется просто ужасно -- да кто это уж
так ликует, думаю я, кто болтает и обагряет! А потом идет нечто еще более
для меня ненавистное своим студенческим молодечеством: "Из страны, страны