а версту слышал свист сурка в вечернем поле, пьянел, обоняя
запах ландыша или старой книги ...
Жизнь моя в это время не только опять резко изменилась внешне, но
ознаменовалась еще одним, внезапным и благодетельным переломом, расцветом,
совершившимся во всем моем существе.
Удивителен весенний расцвет дерева. А как он удивителен, если весна
дружная, счастливая! Тогда то незримое, что неустанно идет в нем,
проявляется, делается зримым особенно чудесно. Взглянув на дерево однажды
утром, поражаешься обилию почек, покрывших его за ночь. А еще через некий
срок внезапно лопаются почки -- и черный узор сучьев сразу осыпают несметные
ярко-зеленые мушки. А там надвигается первая туча, гремит первый гром,
свергается первый теплый ливень -- и опять, еще раз совершается диво: дерево
стало уже так темно, так пышно по сравнению со своей вчерашней голой
снастью, раскинулось крупной и блестящей зеленью так густо и широко, стоит в
такой красе и силе молодой крепкой листвы, что просто {125} глазам не
веришь... Нечто подобное произошло и со мной в то время. И вот настали для
меня те волшебные дни --
Когда в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться стала муза мне ...
Ни лицейских садов, ни царско-сельских озер и лебедей, ничего этого
мне, потомку "промотавшихся отцов", в удел уже не досталось. Но великая и
божественная новизна, свежесть и радость "всех впечатлений бытия", но
долины, всегда и всюду таинственные для юного сердца, но сияющие в тишине
воды и первые, жалкие, неумелые, но незабвенные встречи с музой -- все это у
меня было. То, среди чего, говоря словами Пушкина, "расцветал" я, очень не
походило на царско-сельские парки. Но как пленительно, как родственно
звучали для меня тогда пушкинские строки о них! Как живо выражали они
существенность того, чем полна была моя душа, -- те тайные лебединые клики,
что порою так горячо и призывно оглашали ее! И не все ли равно, что именно
извлекало их? И что с того, что ни единым словом не умел я их передать,
выразить!
"XVI"
Все человеческие судьбы слагаются случайно, в зависимости от судеб, их
окружающих... Так сложилась и судьба моей юности, определившей и всю мою
судьбу.
Как в старинных стихах:
Мне возвращен был кров родимый,
Дарован мир степной глуши,
Привычный быт и круг любимый
И жар восторженной души ...
Почему я возвратился под этот кров, почему бросил гимназию? И была ли
бы моя юность такой, какой она была, и как сложилась бы вся моя жизнь, не
случись этого на первый взгляд ничтожного события?
Отец иногда говорил, что я бросил гимназию по причинам совершенно
непозволительным в своей неожиданности и нелепости, просто "по вольности
дворянства", как он любил выражаться, бранил меня своенравным недорослем и
пенял себе за попустительство этому своенравию. Но говорил он и другое, --
суждения его всегда были крайне противоречивы, -- то, что я поступил вполне
"логично", -- он произносил это слово очень точно и изысканно, -- сделал
так, как требовала моя натура.
-- Нет, -- говорил он, -- призвание Алексея не гражданское поприще, не
мундир и не хозяйство, а поэзия души и жизни. Да и хозяйствовать-то, слава
Богу, уже не над чем. А тут, кто знает, может, вторым Пушкиным или
Лермонтовы
запах ландыша или старой книги ...
Жизнь моя в это время не только опять резко изменилась внешне, но
ознаменовалась еще одним, внезапным и благодетельным переломом, расцветом,
совершившимся во всем моем существе.
Удивителен весенний расцвет дерева. А как он удивителен, если весна
дружная, счастливая! Тогда то незримое, что неустанно идет в нем,
проявляется, делается зримым особенно чудесно. Взглянув на дерево однажды
утром, поражаешься обилию почек, покрывших его за ночь. А еще через некий
срок внезапно лопаются почки -- и черный узор сучьев сразу осыпают несметные
ярко-зеленые мушки. А там надвигается первая туча, гремит первый гром,
свергается первый теплый ливень -- и опять, еще раз совершается диво: дерево
стало уже так темно, так пышно по сравнению со своей вчерашней голой
снастью, раскинулось крупной и блестящей зеленью так густо и широко, стоит в
такой красе и силе молодой крепкой листвы, что просто {125} глазам не
веришь... Нечто подобное произошло и со мной в то время. И вот настали для
меня те волшебные дни --
Когда в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться стала муза мне ...
Ни лицейских садов, ни царско-сельских озер и лебедей, ничего этого
мне, потомку "промотавшихся отцов", в удел уже не досталось. Но великая и
божественная новизна, свежесть и радость "всех впечатлений бытия", но
долины, всегда и всюду таинственные для юного сердца, но сияющие в тишине
воды и первые, жалкие, неумелые, но незабвенные встречи с музой -- все это у
меня было. То, среди чего, говоря словами Пушкина, "расцветал" я, очень не
походило на царско-сельские парки. Но как пленительно, как родственно
звучали для меня тогда пушкинские строки о них! Как живо выражали они
существенность того, чем полна была моя душа, -- те тайные лебединые клики,
что порою так горячо и призывно оглашали ее! И не все ли равно, что именно
извлекало их? И что с того, что ни единым словом не умел я их передать,
выразить!
"XVI"
Все человеческие судьбы слагаются случайно, в зависимости от судеб, их
окружающих... Так сложилась и судьба моей юности, определившей и всю мою
судьбу.
Как в старинных стихах:
Мне возвращен был кров родимый,
Дарован мир степной глуши,
Привычный быт и круг любимый
И жар восторженной души ...
Почему я возвратился под этот кров, почему бросил гимназию? И была ли
бы моя юность такой, какой она была, и как сложилась бы вся моя жизнь, не
случись этого на первый взгляд ничтожного события?
Отец иногда говорил, что я бросил гимназию по причинам совершенно
непозволительным в своей неожиданности и нелепости, просто "по вольности
дворянства", как он любил выражаться, бранил меня своенравным недорослем и
пенял себе за попустительство этому своенравию. Но говорил он и другое, --
суждения его всегда были крайне противоречивы, -- то, что я поступил вполне
"логично", -- он произносил это слово очень точно и изысканно, -- сделал
так, как требовала моя натура.
-- Нет, -- говорил он, -- призвание Алексея не гражданское поприще, не
мундир и не хозяйство, а поэзия души и жизни. Да и хозяйствовать-то, слава
Богу, уже не над чем. А тут, кто знает, может, вторым Пушкиным или
Лермонтовы