ками, и над той необозримой
степной равниной, куда к прозрачно-зеленому северному небосклону убегало
шоссе, -- плыли в бледно-голубом, в жидком и ярком осеннем небе крупные и
красивые лиловатые облака, и все было светло и пестро, по всему картинно и
легко, то и дело чередуясь с солнцем, шли воздушные дымчатые тени. Я стоял,
смотрел и шел дальше... Где только я не был в этот день!
Я обошел кругом весь город. Я шел по той черной слободе, что спускалась
от Щепной площади к кожевенным заводам, перешел по горбатому, от древности
полуразрушенному каменному мосту через зловонный речной приток, заваленный
гниющими в нем бурыми шкурами, поднялся на противоположную гору к женскому
монастырю, -- он так и сиял против солнца меловой белизной своих стен, а из
калитки его ворот выходила молоденькая монашка в грубых башмаках, в грубых
черных одеждах, но такой тонкой, чистой, древне-русской иконописной красоты,
что я, пораженный, даже остановился, -- потом пошел к Аргамаче, опять
опустился к притоку и поднялся к собору... На обрыве за собором я стоял,
глядя на гнилые тесовые крыши мещанских лачуг, лепившихся внизу по буграм
вдоль реки, на внутренности их грязных и убогих дворишек, и все что-то думал
о человеческой жизни, о том, что все проходит и повторяется, что, верно, и
{123} триста лет тому назад были тут все такие же черные тесовые крыши и
всякая сорная дрянь, что растет на пустырях, на глинистых буграх, потом
мысленно видел отца с матерью, скачущих на тройке по светлым, пустынным
полям, видел Батурине, где все так мирно, родственно, теперь, конечно,
очень, очень грустно, а все таки несказанно мило, отрадно, видел брата
Николая, черноглазую десятилетнюю Олю, нашу с ней заветную ель перед окнами
зала и пустой, обнаженный, по-осеннему печальный сад, буйный ветер и
вечереющее солнце в нем, -- всей душой стремился туда, но за всеми этими
думами и чувствами все время неотступно чувствовал брата. Я смотрел на реку,
серой рябью равномерно шедшую к желтым скалам, делавшую под ними поворот на
юг и пропадавшую вдали, опять думал о том, что даже и при печенегах все так
же шла она -- и старался не смотреть на Заречье, на краснеющий на его
окраине вокзал, с которого вчера в сумерки увезли брата, не слыхать
грустно-требовательных паровозных криков, сквозь ветер доносившихся оттуда в
ледяном вечернем воздухе ... Как мучительно мешалось с братом все, что я
видел и переживал в этот странный день, больше же всего, кажется, то сладкое
восхищение, с которым я вспоминал о монашке, выходившей из калитки монастыря
--> ![Author:ldn-knigi]
Мать в это время дала Богу, за спасение брата, обет вечного поста,
который она и держала всю жизнь, вплоть до самой своей смерти, с великой
строгостью. И Бог не только пощадил, но и наградил ее: через год брата
освободили и, к ее великой радости, выслали на трехлетнее жительство в
Батурине, под надзор полиции ...
"XV"
Через год вышел на свободу и я, -- бросил гимназию и тоже возвратился
под родительский кров, чтобы встретить там дни, несомненно, самые
удивительные из всех пережитых мной.
Это было уже начало юности, время для всякого удивительное, для меня
же, в силу некоторых моих особенностей, оказавшееся удивительным особенно:
ведь, например, зрение у меня было такое, что я видел все семь звезд в
Плеядах, слухом з
степной равниной, куда к прозрачно-зеленому северному небосклону убегало
шоссе, -- плыли в бледно-голубом, в жидком и ярком осеннем небе крупные и
красивые лиловатые облака, и все было светло и пестро, по всему картинно и
легко, то и дело чередуясь с солнцем, шли воздушные дымчатые тени. Я стоял,
смотрел и шел дальше... Где только я не был в этот день!
Я обошел кругом весь город. Я шел по той черной слободе, что спускалась
от Щепной площади к кожевенным заводам, перешел по горбатому, от древности
полуразрушенному каменному мосту через зловонный речной приток, заваленный
гниющими в нем бурыми шкурами, поднялся на противоположную гору к женскому
монастырю, -- он так и сиял против солнца меловой белизной своих стен, а из
калитки его ворот выходила молоденькая монашка в грубых башмаках, в грубых
черных одеждах, но такой тонкой, чистой, древне-русской иконописной красоты,
что я, пораженный, даже остановился, -- потом пошел к Аргамаче, опять
опустился к притоку и поднялся к собору... На обрыве за собором я стоял,
глядя на гнилые тесовые крыши мещанских лачуг, лепившихся внизу по буграм
вдоль реки, на внутренности их грязных и убогих дворишек, и все что-то думал
о человеческой жизни, о том, что все проходит и повторяется, что, верно, и
{123} триста лет тому назад были тут все такие же черные тесовые крыши и
всякая сорная дрянь, что растет на пустырях, на глинистых буграх, потом
мысленно видел отца с матерью, скачущих на тройке по светлым, пустынным
полям, видел Батурине, где все так мирно, родственно, теперь, конечно,
очень, очень грустно, а все таки несказанно мило, отрадно, видел брата
Николая, черноглазую десятилетнюю Олю, нашу с ней заветную ель перед окнами
зала и пустой, обнаженный, по-осеннему печальный сад, буйный ветер и
вечереющее солнце в нем, -- всей душой стремился туда, но за всеми этими
думами и чувствами все время неотступно чувствовал брата. Я смотрел на реку,
серой рябью равномерно шедшую к желтым скалам, делавшую под ними поворот на
юг и пропадавшую вдали, опять думал о том, что даже и при печенегах все так
же шла она -- и старался не смотреть на Заречье, на краснеющий на его
окраине вокзал, с которого вчера в сумерки увезли брата, не слыхать
грустно-требовательных паровозных криков, сквозь ветер доносившихся оттуда в
ледяном вечернем воздухе ... Как мучительно мешалось с братом все, что я
видел и переживал в этот странный день, больше же всего, кажется, то сладкое
восхищение, с которым я вспоминал о монашке, выходившей из калитки монастыря
--> ![Author:ldn-knigi]
Мать в это время дала Богу, за спасение брата, обет вечного поста,
который она и держала всю жизнь, вплоть до самой своей смерти, с великой
строгостью. И Бог не только пощадил, но и наградил ее: через год брата
освободили и, к ее великой радости, выслали на трехлетнее жительство в
Батурине, под надзор полиции ...
"XV"
Через год вышел на свободу и я, -- бросил гимназию и тоже возвратился
под родительский кров, чтобы встретить там дни, несомненно, самые
удивительные из всех пережитых мной.
Это было уже начало юности, время для всякого удивительное, для меня
же, в силу некоторых моих особенностей, оказавшееся удивительным особенно:
ведь, например, зрение у меня было такое, что я видел все семь звезд в
Плеядах, слухом з