и просторными выгонами, -- все
уже цвело, зеленело, и я вдруг ощутил, понял эту счастливую красоту, эту
пышность и яркость зелени, полноводность прудов, озорство соловьев и лягушек
уже как юноша, с чувственной полнотой и силой ...
Летом женился брат Николай, натуре которого, самой все-таки трезвой из
всех наших натур, наскучило {129} наконец безделье, -- взял дочь немца,
управляющего казенным имением в селе Васильевском. Думаю, что эта женитьба,
тот праздник, в который она превратила для нас все лето, а затем присутствие
в доме молодой женщины тоже способствовали моему развитию.
А вскоре после того неожиданно явился в Батурине брат Георгий. Был
июньский вечер, во дворе уже пахло холодеющей травой, в задумчивой вечерней
красоте, как на старинной идиллической картине, стоял наш старый дом со
своими серыми деревянными колоннами и высокой крышей, все сидели в саду на
балконе за чаем, а я спокойно направлялся по двору к конюшне седлать себе
лошадь и ехать кататься на большую дорогу, как вдруг в наших деревенских
воротах показалось нечто совершенно необычное: городской извозчик! До сих
пор помню ту особенную острожную бледность, которой меня поразило знакомое и
вместе с тем совсем какое-то новое, чужое лицо брата...
Это был один из счастливейших вечеров в жизни нашей семьи и начало того
мира, благополучия, которое в последний раз воцарилось в ней на целых три
года перед ее концом, рассеянием...
"XVII"
Уже с юношескими чувствами приехал я весной того года в Батурино. Уже
почти дружески делил летом поездки брата Николая к его невесте в
Васильевское, всю прелесть их: вольный бег тройки в предвечернее время, по
проселкам, среди все густеющих ржей, кукованье кукушки в далекой березовой
роще, еще полной травы и цветов, вид причудливых облаков на золотом западе,
вечерние смешанные запахи села, его изб, садов, реки, винокуренного завода,
кушаний, приготовляемых к ужину в доме управляющего, резкие, подмывающие
звуки аристона, на котором играли для нас его младшие дочки, вестфальские
пейзажи на стенах, огромные букеты черно-красных пионов на столиках, все то
веселое, немецкое радушие, которым окружали нас в этом доме, и все
увеличивающуюся, родственную близость к нам той высокой, худощавой,
некрасивой, но чем-то очень милой девушки, которая вот-вот должна была стать
членом нашей семьи и уже говорила мне ты...
Шафером я еще не мог быть, но и положение свадебного отрока, принятое
мной на себя, уже не подходило ко мне, когда я, затянутый в новый блестящий
мундир, в белых перчатках, с сияющими глазами и напомаженный, надевал белую
атласную туфельку на ее ногу в шелковом скользком чулке, а потом ехал с ней
в карете на могучей серой паре в Знаменье. Каждый день шли дожди, лошади
несли, разбрасывая комья синей черноземной грязи, тучные, пресыщенные влагой
{131} ржи клонили на дорогу мокрые серо-зеленые колосья, низкое солнце то и
дело блистало сквозь крупный золотой ливень, -- это, говорили, к счастливому
браку, -- алмазно сверкающие дождевыми слезами стекла кареты были подняты, в
ее коробке было тесно, я с наслаждением задыхался от духов невесты и всего
того пышного, белоснежного, в чем она тонула, глядел в ее заплаканные глаза,
неловко держал в руках образ в золотой новой ризе, которым ее
благословили...
А во время венчания я впервые почувствовал то чуд
уже цвело, зеленело, и я вдруг ощутил, понял эту счастливую красоту, эту
пышность и яркость зелени, полноводность прудов, озорство соловьев и лягушек
уже как юноша, с чувственной полнотой и силой ...
Летом женился брат Николай, натуре которого, самой все-таки трезвой из
всех наших натур, наскучило {129} наконец безделье, -- взял дочь немца,
управляющего казенным имением в селе Васильевском. Думаю, что эта женитьба,
тот праздник, в который она превратила для нас все лето, а затем присутствие
в доме молодой женщины тоже способствовали моему развитию.
А вскоре после того неожиданно явился в Батурине брат Георгий. Был
июньский вечер, во дворе уже пахло холодеющей травой, в задумчивой вечерней
красоте, как на старинной идиллической картине, стоял наш старый дом со
своими серыми деревянными колоннами и высокой крышей, все сидели в саду на
балконе за чаем, а я спокойно направлялся по двору к конюшне седлать себе
лошадь и ехать кататься на большую дорогу, как вдруг в наших деревенских
воротах показалось нечто совершенно необычное: городской извозчик! До сих
пор помню ту особенную острожную бледность, которой меня поразило знакомое и
вместе с тем совсем какое-то новое, чужое лицо брата...
Это был один из счастливейших вечеров в жизни нашей семьи и начало того
мира, благополучия, которое в последний раз воцарилось в ней на целых три
года перед ее концом, рассеянием...
"XVII"
Уже с юношескими чувствами приехал я весной того года в Батурино. Уже
почти дружески делил летом поездки брата Николая к его невесте в
Васильевское, всю прелесть их: вольный бег тройки в предвечернее время, по
проселкам, среди все густеющих ржей, кукованье кукушки в далекой березовой
роще, еще полной травы и цветов, вид причудливых облаков на золотом западе,
вечерние смешанные запахи села, его изб, садов, реки, винокуренного завода,
кушаний, приготовляемых к ужину в доме управляющего, резкие, подмывающие
звуки аристона, на котором играли для нас его младшие дочки, вестфальские
пейзажи на стенах, огромные букеты черно-красных пионов на столиках, все то
веселое, немецкое радушие, которым окружали нас в этом доме, и все
увеличивающуюся, родственную близость к нам той высокой, худощавой,
некрасивой, но чем-то очень милой девушки, которая вот-вот должна была стать
членом нашей семьи и уже говорила мне ты...
Шафером я еще не мог быть, но и положение свадебного отрока, принятое
мной на себя, уже не подходило ко мне, когда я, затянутый в новый блестящий
мундир, в белых перчатках, с сияющими глазами и напомаженный, надевал белую
атласную туфельку на ее ногу в шелковом скользком чулке, а потом ехал с ней
в карете на могучей серой паре в Знаменье. Каждый день шли дожди, лошади
несли, разбрасывая комья синей черноземной грязи, тучные, пресыщенные влагой
{131} ржи клонили на дорогу мокрые серо-зеленые колосья, низкое солнце то и
дело блистало сквозь крупный золотой ливень, -- это, говорили, к счастливому
браку, -- алмазно сверкающие дождевыми слезами стекла кареты были подняты, в
ее коробке было тесно, я с наслаждением задыхался от духов невесты и всего
того пышного, белоснежного, в чем она тонула, глядел в ее заплаканные глаза,
неловко держал в руках образ в золотой новой ризе, которым ее
благословили...
А во время венчания я впервые почувствовал то чуд