м выйдет?..
{127} В самом деле, многое сложилось против моего казенного учения: и
та "вольность", которая была так присуща в прежние времена на Руси далеко не
одному дворянству и которой не мало было в моей крови, и наследственные
черты отца, и мое призвание "к поэзии души и жизни", уже ясно определившееся
в ту пору, и наконец то случайное обстоятельство, что брата сослали не в
Сибирь, а в Батурине.
Я как-то сразу окреп и возмужал за последний год пребывания в гимназии.
До этой поры во мне, думаю, преобладали черты матери, но тут быстро стали
развиваться отцовские, -- его бодрая жизненность, сопротивляемость
обстоятельствам, той чувствительности, которая была и в нем, но которую он
всегда бессознательно спешил взять в свои здоровые и крепкие руки, и его
бессознательная настойчивость в достижении желаемого, его своенравие. То,
весьма в сущности неважное, что произошло с братом и что казалось тогда всей
нашей семье ужасным, пережито было мной не сразу, но все-таки пережито и
даже послужило к моей зрелости, к возбуждению моих сил. Я почувствовал, что
отец прав, -- "нельзя жить плакучей ивой", что "жизнь все-таки великолепная
вещь", как говорил он порой во хмелю, и уже сознательно видел, что в ней
есть нечто неотразимо-чудесное -- словесное творчество. И в мою душу запало
твердое решение -- во что бы то ни стало перейти в пятый класс, а затем
навсегда развязаться с гимназией, вернуться в Батурине и стать "вторым
Пушкиным или Лермонтовым", Жуковским, Баратынским, свою кровную
принадлежность к которым я живо ощутил, кажется, с тех самых пор, как только
узнал о них, на портреты которых я глядел как на фамильные.
Всю эту зиму я старался вести жизнь трудовую, бодрую, а весной мне уже
и стараться не нужно было. За зиму со мной, несомненно, что-то случилось, --
в {128} смысле прежде всего телесного развития, -- как неожиданно случается
это со всеми подростками, у которых вдруг начинает пробиваться пушок на
щеках, грубо начинают расти руки и ноги. Грубости у меня, слава Богу, ни в
чем не проявилось даже и в ту пору, но пушок уже золотился, глаза засинели
ярче и гуще и лицо, черты которого стали определенней, точно покрылось
легким и здоровым загаром. Экзамены я поэтому держал совсем не так, как
прежде. Я зубрил по целым дням, сам наслаждаясь своей неутомимостью,
подтянутостью, с радостью чувствуя все то молодое, здоровое, чистое, что
делает иногда экзамены похожими на Страстную неделю, на говенье, на
приготовление к исповеди и причастию. Я спал по три, по четыре часа, по
утрам вскакивал с постели легко и быстро, мылся и одевался особенно
заботливо, молился Богу с уверенностью, что Бог непременно поможет мне даже
в аористах, выходил из дому с твердым спокойствием, крепко держа в уме и
сердце все то, что было завоевано вчера и что нынче требовалось донести и
передать куда следует стойко и полностью. А когда весь этот искус
благополучно кончился, меня ждала другая радость: ни отец, ни мать на этот
раз не приехали, чтобы везти меня в Батурине, а только прислали за мной, как
за взрослым, тарантас парой, которой правил молодой и смешливый работник, за
дорогу быстро ставший моим сердечным другом. А в Батурине, -- это была
большая и довольно зажиточная деревня с тремя помещичьими усадьбами,
потонувшими в садах, с несколькими прудами
{127} В самом деле, многое сложилось против моего казенного учения: и
та "вольность", которая была так присуща в прежние времена на Руси далеко не
одному дворянству и которой не мало было в моей крови, и наследственные
черты отца, и мое призвание "к поэзии души и жизни", уже ясно определившееся
в ту пору, и наконец то случайное обстоятельство, что брата сослали не в
Сибирь, а в Батурине.
Я как-то сразу окреп и возмужал за последний год пребывания в гимназии.
До этой поры во мне, думаю, преобладали черты матери, но тут быстро стали
развиваться отцовские, -- его бодрая жизненность, сопротивляемость
обстоятельствам, той чувствительности, которая была и в нем, но которую он
всегда бессознательно спешил взять в свои здоровые и крепкие руки, и его
бессознательная настойчивость в достижении желаемого, его своенравие. То,
весьма в сущности неважное, что произошло с братом и что казалось тогда всей
нашей семье ужасным, пережито было мной не сразу, но все-таки пережито и
даже послужило к моей зрелости, к возбуждению моих сил. Я почувствовал, что
отец прав, -- "нельзя жить плакучей ивой", что "жизнь все-таки великолепная
вещь", как говорил он порой во хмелю, и уже сознательно видел, что в ней
есть нечто неотразимо-чудесное -- словесное творчество. И в мою душу запало
твердое решение -- во что бы то ни стало перейти в пятый класс, а затем
навсегда развязаться с гимназией, вернуться в Батурине и стать "вторым
Пушкиным или Лермонтовым", Жуковским, Баратынским, свою кровную
принадлежность к которым я живо ощутил, кажется, с тех самых пор, как только
узнал о них, на портреты которых я глядел как на фамильные.
Всю эту зиму я старался вести жизнь трудовую, бодрую, а весной мне уже
и стараться не нужно было. За зиму со мной, несомненно, что-то случилось, --
в {128} смысле прежде всего телесного развития, -- как неожиданно случается
это со всеми подростками, у которых вдруг начинает пробиваться пушок на
щеках, грубо начинают расти руки и ноги. Грубости у меня, слава Богу, ни в
чем не проявилось даже и в ту пору, но пушок уже золотился, глаза засинели
ярче и гуще и лицо, черты которого стали определенней, точно покрылось
легким и здоровым загаром. Экзамены я поэтому держал совсем не так, как
прежде. Я зубрил по целым дням, сам наслаждаясь своей неутомимостью,
подтянутостью, с радостью чувствуя все то молодое, здоровое, чистое, что
делает иногда экзамены похожими на Страстную неделю, на говенье, на
приготовление к исповеди и причастию. Я спал по три, по четыре часа, по
утрам вскакивал с постели легко и быстро, мылся и одевался особенно
заботливо, молился Богу с уверенностью, что Бог непременно поможет мне даже
в аористах, выходил из дому с твердым спокойствием, крепко держа в уме и
сердце все то, что было завоевано вчера и что нынче требовалось донести и
передать куда следует стойко и полностью. А когда весь этот искус
благополучно кончился, меня ждала другая радость: ни отец, ни мать на этот
раз не приехали, чтобы везти меня в Батурине, а только прислали за мной, как
за взрослым, тарантас парой, которой правил молодой и смешливый работник, за
дорогу быстро ставший моим сердечным другом. А в Батурине, -- это была
большая и довольно зажиточная деревня с тремя помещичьими усадьбами,
потонувшими в садах, с несколькими прудами