си есть
веселие пити" вовсе не так просто, как кажется. Не родственно ли с этим
"веселием" и юродство, и бродяжничество, и радения, и самосжигания, и
всяческие бунты -- и даже та изумительная изобразительность, словесная
чувственность, которой так славна русская литература?
"XIII"
Брат долго скрывался, меняя местожительство, под чужим именем. Потом,
когда решил, что опасность миновала, приехал в Батурине. Но тут, на другой
же день, его арестовали; донес о его приезде приказчик одного из наших
соседей.
Замечательно, что в то самое утро, когда в Батурине явились жандармы,
этого приказчика убило деревом, которое, по его распоряжению, рубили в саду.
Так навсегда и осталась в моем воображении картина, представившаяся мне
тогда: большой старый сад, весь уже по осеннему проредевший, живописно
обезображенный осенними дождями, бурями и первыми заморозками, засыпанный
гниющей листвой, чернеющий стволами и сучьями и пестреющий остатками желтого
и красного убора, свежее и яркое утро, ослепительный солнечный свет,
блещущий на полянах и теплыми, золотистыми столпами падающий среди стволов
вдали в сырой холодок и тень низов, в тонкий, сияющий голубым эфиром дым еще
не совсем испарившегося утреннего тумана, перекресток двух аллей и на нем --
великолепный столетний клен, который раскинулся и сквозит на ярком и влажном
утреннем небе своей огромной раскрытой вершиной, черным узором сучьев с
кое-где повисшими на них большими зубчатыми лимонными листьями и в могучий,
закаменевший от времени ствол которого, с удовольствием акая, все глубже
врубаются блестящими топорами мужики в одних рубахах и в шапках на затылок,
меж тем как приказчик, засунув руки в карманы, глядит вверх на {115}
вздрагивающую в небе макушку дерева. Может быть, он задумался о том, как
ловко подсидел он социалиста?
А дерево вдруг крякнуло, макушка внезапно двинулась вперед -- и с
шумом, все возрастая в быстроте, тяжести и ужасе, ринулась сквозь ветви
соседних деревьев на него ...
В этом имении я бывал впоследствии много раз. Оно когда-то принадлежало
нашей матери. Отец, имевший неутомимую страсть все сбывать с рук, давно
продал и прожил его. После смерти нового владельца оно перешло к какой-то
"кавалерственной даме", жившей в Москве, и было заброшено: земля сдавалась
мужикам, а усадьба предоставлена воле Божией. И часто, проезжая мимо нее по
большой дороге, от которой она была в какой-нибудь версте, я сворачивал,
ехал по широкой дубовой аллее, ведшей к ней, въезжал на просторный двор,
оставлял лошадь возле конюшен, шел к дому... Сколько заброшенных поместий,
запущенных садов в русской литературе и с какой любовью всегда описывались
они! В силу чего русской душе так мило, так отрадно запустенье, глушь,
распад? Я шел к дому, проходил в сад, поднимавшийся за домом ... Конюшни,
людские избы, амбары и прочие службы, раскинутые вокруг пустынного двора, --
все было огромно, серо, все разрушалось и дичало, как дичали, зарастали
бурьяном, кустарником и огороды, гумна, простиравшиеся за ними и сливавшиеся
с полем.
Деревянный дом, обшитый серым тесом, конечно, гнил, ветшал, с каждым
годом делаясь все пленительнее, и особенно любил я заглядывать в его окна с
мелкорешетчатыми рамами ... как передать те чувства, что испытываешь в такие
минуты, когда как бы воровски, кощунственно заглядывае
веселие пити" вовсе не так просто, как кажется. Не родственно ли с этим
"веселием" и юродство, и бродяжничество, и радения, и самосжигания, и
всяческие бунты -- и даже та изумительная изобразительность, словесная
чувственность, которой так славна русская литература?
"XIII"
Брат долго скрывался, меняя местожительство, под чужим именем. Потом,
когда решил, что опасность миновала, приехал в Батурине. Но тут, на другой
же день, его арестовали; донес о его приезде приказчик одного из наших
соседей.
Замечательно, что в то самое утро, когда в Батурине явились жандармы,
этого приказчика убило деревом, которое, по его распоряжению, рубили в саду.
Так навсегда и осталась в моем воображении картина, представившаяся мне
тогда: большой старый сад, весь уже по осеннему проредевший, живописно
обезображенный осенними дождями, бурями и первыми заморозками, засыпанный
гниющей листвой, чернеющий стволами и сучьями и пестреющий остатками желтого
и красного убора, свежее и яркое утро, ослепительный солнечный свет,
блещущий на полянах и теплыми, золотистыми столпами падающий среди стволов
вдали в сырой холодок и тень низов, в тонкий, сияющий голубым эфиром дым еще
не совсем испарившегося утреннего тумана, перекресток двух аллей и на нем --
великолепный столетний клен, который раскинулся и сквозит на ярком и влажном
утреннем небе своей огромной раскрытой вершиной, черным узором сучьев с
кое-где повисшими на них большими зубчатыми лимонными листьями и в могучий,
закаменевший от времени ствол которого, с удовольствием акая, все глубже
врубаются блестящими топорами мужики в одних рубахах и в шапках на затылок,
меж тем как приказчик, засунув руки в карманы, глядит вверх на {115}
вздрагивающую в небе макушку дерева. Может быть, он задумался о том, как
ловко подсидел он социалиста?
А дерево вдруг крякнуло, макушка внезапно двинулась вперед -- и с
шумом, все возрастая в быстроте, тяжести и ужасе, ринулась сквозь ветви
соседних деревьев на него ...
В этом имении я бывал впоследствии много раз. Оно когда-то принадлежало
нашей матери. Отец, имевший неутомимую страсть все сбывать с рук, давно
продал и прожил его. После смерти нового владельца оно перешло к какой-то
"кавалерственной даме", жившей в Москве, и было заброшено: земля сдавалась
мужикам, а усадьба предоставлена воле Божией. И часто, проезжая мимо нее по
большой дороге, от которой она была в какой-нибудь версте, я сворачивал,
ехал по широкой дубовой аллее, ведшей к ней, въезжал на просторный двор,
оставлял лошадь возле конюшен, шел к дому... Сколько заброшенных поместий,
запущенных садов в русской литературе и с какой любовью всегда описывались
они! В силу чего русской душе так мило, так отрадно запустенье, глушь,
распад? Я шел к дому, проходил в сад, поднимавшийся за домом ... Конюшни,
людские избы, амбары и прочие службы, раскинутые вокруг пустынного двора, --
все было огромно, серо, все разрушалось и дичало, как дичали, зарастали
бурьяном, кустарником и огороды, гумна, простиравшиеся за ними и сливавшиеся
с полем.
Деревянный дом, обшитый серым тесом, конечно, гнил, ветшал, с каждым
годом делаясь все пленительнее, и особенно любил я заглядывать в его окна с
мелкорешетчатыми рамами ... как передать те чувства, что испытываешь в такие
минуты, когда как бы воровски, кощунственно заглядывае