событие:
арестовали брата Георгия.
"XII"
Событие это даже отца ошеломило.
Теперь ведь и представить себе невозможно, как относился когда-то
рядовой русский человек ко всякому, кто осмеливался "итти против царя",
образ которого, несмотря на непрестанную охоту за Александром Вторым и даже
убийство его, все еще оставался образом "земного Бога", вызывал в умах и
сердцах мистическое благоговение. Мистически произносилось и слово
"социалист" -- в нем заключался великий позор и ужас, ибо в него вкладывали
понятие всяческого злодейства. Когда пронеслась весть, что "социалисты"
появились даже и в наших местах, -- братья Рогачевы, барышни Субботины, --
это так поразило наш дом, как если бы в уезде появилась чума или библейская
проказа. Потом произошло нечто еще более ужасное: оказалось, что и сын
Алферова, нашего ближайшего соседа, вдруг пропал из Петербурга, где он был в
военно-медицинской академии, потом объявился под Ельцом на водяных
мельницах, простым грузчиком, в лаптях, в посконной рубахе, весь заросший
бородой, был узнан, уличен в "пропаганде", -- это слово звучало тоже очень
страшно, -- и заключен в Петропавловскую крепость. Отец наш был человек
вовсе не темный, не косный и уж далеко не робкий во всех отношениях; много
раз слыхал я в детстве, с какой дерзостью называл он иногда Николая Первого
Николаем Палкиным, бурбоном; однако слышал я и то, с какой торжественностью
и столь же искренно произносил он на другой день совсем другие слова: "В
Бозе почивающий Государь Император Николай Павлович..." У отца все зависело
от {111} его барского настроения, а что все таки преобладало? И потому даже
и он только руками растерянно разводил, когда "схватили" этого юного и
бородатого грузчика.
-- Несчастный Федор Михайлыч! -- с ужасом говорил он про его отца. --
Вероятно, этого голубчика казнят. Даже непременно казнят, -- говорил он со
своей постоянной страстью к сильным положениям. -- Да и поделом, поделом!
Очень жалко старика, но церемониться с ними нечего. Этак мы и до французской
революции достукаемся! И как я был прав, когда твердил, что, попомните мое
слово, будет этот крутолобый, угрюмый болван острожником, позором всей своей
семьи!
И вот, такой же позор, ужас вдруг свалился и на нашу семью. Как,
почему? Ведь уж брата-то никак нельзя было назвать крутолобым, угрюмым
болваном. Его "преступная деятельность" казалась еще нелепее, еще
невероятнее, чем таковая же барышень Субботиных, которые, хотя и
принадлежали к богатому и хорошему дворянскому роду, все-таки просто могли
быть сбиты с толку, по своей девичьей глупости, какими-нибудь Рогачевыми.
В чем заключалась "деятельность" брата и как именно проводил он свои
университетские годы, я точно не знаю. Знаю только то, что деятельность эта
началась еще в гимназии под руководством какой-то "замечательной личности",
какого-то семинариста Доброхотова. Но что общего было у брата с
Доброхотовым? Брат, рассказывая мне о нем впоследствии, все еще восхищался
им, говорил о его "ригоризме", о его железной воле, о "беспощадной ненависти
к самодержавию и беззаветной любви к народу"; но была ли хоть одна из этих
черт у брата, почему он восхищался?
Очевидно, только в силу той вечной легкомысленности, восторженности,
что так присуща была дворянскому {112} племени и не поки
арестовали брата Георгия.
"XII"
Событие это даже отца ошеломило.
Теперь ведь и представить себе невозможно, как относился когда-то
рядовой русский человек ко всякому, кто осмеливался "итти против царя",
образ которого, несмотря на непрестанную охоту за Александром Вторым и даже
убийство его, все еще оставался образом "земного Бога", вызывал в умах и
сердцах мистическое благоговение. Мистически произносилось и слово
"социалист" -- в нем заключался великий позор и ужас, ибо в него вкладывали
понятие всяческого злодейства. Когда пронеслась весть, что "социалисты"
появились даже и в наших местах, -- братья Рогачевы, барышни Субботины, --
это так поразило наш дом, как если бы в уезде появилась чума или библейская
проказа. Потом произошло нечто еще более ужасное: оказалось, что и сын
Алферова, нашего ближайшего соседа, вдруг пропал из Петербурга, где он был в
военно-медицинской академии, потом объявился под Ельцом на водяных
мельницах, простым грузчиком, в лаптях, в посконной рубахе, весь заросший
бородой, был узнан, уличен в "пропаганде", -- это слово звучало тоже очень
страшно, -- и заключен в Петропавловскую крепость. Отец наш был человек
вовсе не темный, не косный и уж далеко не робкий во всех отношениях; много
раз слыхал я в детстве, с какой дерзостью называл он иногда Николая Первого
Николаем Палкиным, бурбоном; однако слышал я и то, с какой торжественностью
и столь же искренно произносил он на другой день совсем другие слова: "В
Бозе почивающий Государь Император Николай Павлович..." У отца все зависело
от {111} его барского настроения, а что все таки преобладало? И потому даже
и он только руками растерянно разводил, когда "схватили" этого юного и
бородатого грузчика.
-- Несчастный Федор Михайлыч! -- с ужасом говорил он про его отца. --
Вероятно, этого голубчика казнят. Даже непременно казнят, -- говорил он со
своей постоянной страстью к сильным положениям. -- Да и поделом, поделом!
Очень жалко старика, но церемониться с ними нечего. Этак мы и до французской
революции достукаемся! И как я был прав, когда твердил, что, попомните мое
слово, будет этот крутолобый, угрюмый болван острожником, позором всей своей
семьи!
И вот, такой же позор, ужас вдруг свалился и на нашу семью. Как,
почему? Ведь уж брата-то никак нельзя было назвать крутолобым, угрюмым
болваном. Его "преступная деятельность" казалась еще нелепее, еще
невероятнее, чем таковая же барышень Субботиных, которые, хотя и
принадлежали к богатому и хорошему дворянскому роду, все-таки просто могли
быть сбиты с толку, по своей девичьей глупости, какими-нибудь Рогачевыми.
В чем заключалась "деятельность" брата и как именно проводил он свои
университетские годы, я точно не знаю. Знаю только то, что деятельность эта
началась еще в гимназии под руководством какой-то "замечательной личности",
какого-то семинариста Доброхотова. Но что общего было у брата с
Доброхотовым? Брат, рассказывая мне о нем впоследствии, все еще восхищался
им, говорил о его "ригоризме", о его железной воле, о "беспощадной ненависти
к самодержавию и беззаветной любви к народу"; но была ли хоть одна из этих
черт у брата, почему он восхищался?
Очевидно, только в силу той вечной легкомысленности, восторженности,
что так присуща была дворянскому {112} племени и не поки