у...
Рос я, кроме того, среди крайнего дворянского оскудения, которого опять
таки никогда не понять европейскому человеку, чуждому русской страсти ко
всяческому самоистребленью. Эта страсть была присуща не одним дворянам.
Почему в самом деле влачил нищее существование русский мужик, все таки
владевший на великих просторах своих таким богатством, которое и не снилось
европейскому мужику, а свое безделье, дрему, мечтательность и всякую
неустроенность оправдывавший только тем, что не хотели отнять для него
лишнюю пядь земли от соседа помещика, и без того с каждым годом все
скудевшего? Почему алчное купеческое стяжание то и дело прерывалось дикими
размахами мотовства с проклятиями этому стяжанию, с горькими пьяными слезами
о своем окаянстве и горячечными мечтами по своей собственной воле стать
Иовом, бродягой, босяком, юродом? И почему вообще случилось то, что
случилось с Россией, погибшей на наших глазах в такой волшебно краткий срок?
Среди моих родных и близких еще можно было понять одну нашу мать с ее
слезами, грустью, постами и молитвами, с ее жаждой отрешения от жизни: душа
ее была в непрестанном и высоком напряжении, царство Божие она полагала не
от мира сего и верила всем существом своим, что милая, недолгая и печальная
{56} земная жизнь есть только приуготовленье к иной, вечной и блаженной. А
все прочие, то есть наши беспутные соседи, родственники, отец, Баскаков? Что
сделал с своей жизнью Баскаков, я уже говорил. А что делал над собой, над
своим благосостоянием наш живой, сильный, благородный, великодушный, но
беспечный, как птица небесная, отец? А мы сами, юные наследники прежней
славы арсеньевского рода и жалких остатков его прошлого богатства? Брат
Николай ради Сашки и прелестей деревенского безделья бросил гимназию. Брат
Георгий все свои каникулярные дни проводил за чтением Лавровых и
Чернышевских. А с какими задатками рос я, можно судить по следующему: стал
однажды Николай рисовать мне мое будущее, -- ну, что ж, сказал он,
подшучивая, мы, конечно, уже вполне разорены, и ты куда-нибудь поступишь,
когда подрастешь, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь,
купишь домик, -- и я вдруг так живо почувствовал весь ужас и всю низость
подобного будущего, что разрыдался...
"XVII"
В последний год нашей жизни в Каменке я перенес первую тяжелую болезнь,
-- впервые узнал то удивительное, что привыкли называть просто тяжелой
болезнью и что есть на самом деле как бы странствие в некие потусторонние
пределы. Заболел я поздней осенью. Что же было со мной? Я испытал внезапное
ослабленье всех своих душевных и телесных сил, чудодейственную перемену,
совершающуюся в такие часы во всех пяти человеческих чувствах, -- в зрении,
вкусе, слухе, обонянии, осязании; испытал неожиданную потерю желания жить,
то есть двигаться, пить, есть, радоваться, печалиться и даже кого бы то ни
было, не исключая самых дорогих сердцу, любить; а затем -- целые дни и ночи
как бы несуществования, иногда только прерываемого снами, виденьями, чаще
всего безобразными, нелепо-сложными, как бы сосредоточившими в себе всю
телесную грубость мира, которая, в распаде, в яростном борении с самой
собой, гибнет среди чего-то горячечного, пламенного (несомненно,
послужившего для человеческих представлений об адских муках). Ах, как помню
я
Рос я, кроме того, среди крайнего дворянского оскудения, которого опять
таки никогда не понять европейскому человеку, чуждому русской страсти ко
всяческому самоистребленью. Эта страсть была присуща не одним дворянам.
Почему в самом деле влачил нищее существование русский мужик, все таки
владевший на великих просторах своих таким богатством, которое и не снилось
европейскому мужику, а свое безделье, дрему, мечтательность и всякую
неустроенность оправдывавший только тем, что не хотели отнять для него
лишнюю пядь земли от соседа помещика, и без того с каждым годом все
скудевшего? Почему алчное купеческое стяжание то и дело прерывалось дикими
размахами мотовства с проклятиями этому стяжанию, с горькими пьяными слезами
о своем окаянстве и горячечными мечтами по своей собственной воле стать
Иовом, бродягой, босяком, юродом? И почему вообще случилось то, что
случилось с Россией, погибшей на наших глазах в такой волшебно краткий срок?
Среди моих родных и близких еще можно было понять одну нашу мать с ее
слезами, грустью, постами и молитвами, с ее жаждой отрешения от жизни: душа
ее была в непрестанном и высоком напряжении, царство Божие она полагала не
от мира сего и верила всем существом своим, что милая, недолгая и печальная
{56} земная жизнь есть только приуготовленье к иной, вечной и блаженной. А
все прочие, то есть наши беспутные соседи, родственники, отец, Баскаков? Что
сделал с своей жизнью Баскаков, я уже говорил. А что делал над собой, над
своим благосостоянием наш живой, сильный, благородный, великодушный, но
беспечный, как птица небесная, отец? А мы сами, юные наследники прежней
славы арсеньевского рода и жалких остатков его прошлого богатства? Брат
Николай ради Сашки и прелестей деревенского безделья бросил гимназию. Брат
Георгий все свои каникулярные дни проводил за чтением Лавровых и
Чернышевских. А с какими задатками рос я, можно судить по следующему: стал
однажды Николай рисовать мне мое будущее, -- ну, что ж, сказал он,
подшучивая, мы, конечно, уже вполне разорены, и ты куда-нибудь поступишь,
когда подрастешь, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь,
купишь домик, -- и я вдруг так живо почувствовал весь ужас и всю низость
подобного будущего, что разрыдался...
"XVII"
В последний год нашей жизни в Каменке я перенес первую тяжелую болезнь,
-- впервые узнал то удивительное, что привыкли называть просто тяжелой
болезнью и что есть на самом деле как бы странствие в некие потусторонние
пределы. Заболел я поздней осенью. Что же было со мной? Я испытал внезапное
ослабленье всех своих душевных и телесных сил, чудодейственную перемену,
совершающуюся в такие часы во всех пяти человеческих чувствах, -- в зрении,
вкусе, слухе, обонянии, осязании; испытал неожиданную потерю желания жить,
то есть двигаться, пить, есть, радоваться, печалиться и даже кого бы то ни
было, не исключая самых дорогих сердцу, любить; а затем -- целые дни и ночи
как бы несуществования, иногда только прерываемого снами, виденьями, чаще
всего безобразными, нелепо-сложными, как бы сосредоточившими в себе всю
телесную грубость мира, которая, в распаде, в яростном борении с самой
собой, гибнет среди чего-то горячечного, пламенного (несомненно,
послужившего для человеческих представлений об адских муках). Ах, как помню
я