бездарности! Репетициями руководил
профессионал, безработный актер, мнивший себя, конечно, большим талантом,
упивавшийся своим гнусным сценическим опытом, человек неопределенного
возраста, с лицом цвета замазки и в таких крупных морщинах, что они казались
нарочно сделанными.
Он поминутно выходил из себя, давая указания, как нужно вести ту или
иную роль, ругался так грубо и бешено, что на висках у него веревками
вздувались склеротические жилы, сам играл то мужские, то женские роли, и все
выбивались из сил в подражании ему, терзая меня каждым звуком голоса, каждым
движением тела: как ни нестерпим был актер, его подражатели были еще
нестерпимее. И почему, зачем играли они? Была среди них присущая каждому
провинциальному городу полковая дама, костлявая, самоуверенная, дерзкая,
была ярко рядившаяся девица, всегда тревожная, всегда чего-то ждущая,
усвоившая себе манеру накусывать губы, были две сестры, известные всему
городу своей неразлучностью и разительным сходством между собою: обе рослые,
грубо-черноволосые, с черными сросшимися бровями, строго-молчаливые --
настоящая пара вороных дышловых лошадей, был чиновник особых поручений при
губернаторе, совсем еще {304} молодой, но уже лысеющий блондин с
вылупленными голубыми глазами в красных веках, очень высокий, в очень
высоких воротничках, изнурительно вежливый и деликатный, был местный
знаменитый адвокат, дородный, огромный, толстогрудый, толстоплечий, с
тяжелыми ступнями, -- когда я видал его на балах, во фраке, я всегда
принимал его за главного лакея, -- был молодой художник: черная бархатная
блуза, длинные индусские волосы, козлиный профиль с козлиной бородкой,
женственная порочность полузакрытых глаз и нежных ярко-красных губ, на
которые было неловко смотреть, женский таз ...
Потом настал и самый спектакль. До поднятия занавеса я сунулся было за
кулисы: там сходили с ума, одеваясь, гримируясь, крича, ссорясь, выбегая из
уборных, наталкиваясь друг на друга и не узнавая друг друга, -- так странно
все были наряжены, -- кто-то был даже в коричневом фраке и фиолетовых
штанах, -- так мертвы были парики и бороды, неподвижны размалеванные лица с
пластырно-розовыми наклейками на лбах и носах, с подведенными, блестящими
глазами, с начерненными, крупными и тяжело, как у манекенов, моргающими
ресницами. Я, столкнувшись с ней, тоже не узнал ее, поражен был ее
кукольностью -- каким-то розовым грациозно-старомодным платьицем, густым
белокурым париком, лубочной красивостью и детскостью конфетного лица...
Богомолов играл желтоволосого дворника, -- его нарядили с особенной
изобразительностью, подобающей созданию "бытового типа", -- а доктор старого
дядюшку, отставного генерала: он и начал спектакль, сидя на даче, в плетеном
кресле, под досчатым зеленым деревом, стоящим на голом полу, в новеньком
чесучовом костюме, тоже весь розово намалеванный, с огромными молочными
усами и подусниками, откинувшись в кресле и надуто глядя в широко раскрытую
газету, весь, несмотря на {305} прекрасное летнее утро декораций, ярко
освещенный снизу лампочками рампы и при всех своих сединах изумительно
моложавый; он должен был сказать, почитавши газету, что-то густо-ворчливое,
но все только глядел, ничего не мог сказать, несмотря на отчаянный шип из
суфлерской будки: только тогда, когда он
профессионал, безработный актер, мнивший себя, конечно, большим талантом,
упивавшийся своим гнусным сценическим опытом, человек неопределенного
возраста, с лицом цвета замазки и в таких крупных морщинах, что они казались
нарочно сделанными.
Он поминутно выходил из себя, давая указания, как нужно вести ту или
иную роль, ругался так грубо и бешено, что на висках у него веревками
вздувались склеротические жилы, сам играл то мужские, то женские роли, и все
выбивались из сил в подражании ему, терзая меня каждым звуком голоса, каждым
движением тела: как ни нестерпим был актер, его подражатели были еще
нестерпимее. И почему, зачем играли они? Была среди них присущая каждому
провинциальному городу полковая дама, костлявая, самоуверенная, дерзкая,
была ярко рядившаяся девица, всегда тревожная, всегда чего-то ждущая,
усвоившая себе манеру накусывать губы, были две сестры, известные всему
городу своей неразлучностью и разительным сходством между собою: обе рослые,
грубо-черноволосые, с черными сросшимися бровями, строго-молчаливые --
настоящая пара вороных дышловых лошадей, был чиновник особых поручений при
губернаторе, совсем еще {304} молодой, но уже лысеющий блондин с
вылупленными голубыми глазами в красных веках, очень высокий, в очень
высоких воротничках, изнурительно вежливый и деликатный, был местный
знаменитый адвокат, дородный, огромный, толстогрудый, толстоплечий, с
тяжелыми ступнями, -- когда я видал его на балах, во фраке, я всегда
принимал его за главного лакея, -- был молодой художник: черная бархатная
блуза, длинные индусские волосы, козлиный профиль с козлиной бородкой,
женственная порочность полузакрытых глаз и нежных ярко-красных губ, на
которые было неловко смотреть, женский таз ...
Потом настал и самый спектакль. До поднятия занавеса я сунулся было за
кулисы: там сходили с ума, одеваясь, гримируясь, крича, ссорясь, выбегая из
уборных, наталкиваясь друг на друга и не узнавая друг друга, -- так странно
все были наряжены, -- кто-то был даже в коричневом фраке и фиолетовых
штанах, -- так мертвы были парики и бороды, неподвижны размалеванные лица с
пластырно-розовыми наклейками на лбах и носах, с подведенными, блестящими
глазами, с начерненными, крупными и тяжело, как у манекенов, моргающими
ресницами. Я, столкнувшись с ней, тоже не узнал ее, поражен был ее
кукольностью -- каким-то розовым грациозно-старомодным платьицем, густым
белокурым париком, лубочной красивостью и детскостью конфетного лица...
Богомолов играл желтоволосого дворника, -- его нарядили с особенной
изобразительностью, подобающей созданию "бытового типа", -- а доктор старого
дядюшку, отставного генерала: он и начал спектакль, сидя на даче, в плетеном
кресле, под досчатым зеленым деревом, стоящим на голом полу, в новеньком
чесучовом костюме, тоже весь розово намалеванный, с огромными молочными
усами и подусниками, откинувшись в кресле и надуто глядя в широко раскрытую
газету, весь, несмотря на {305} прекрасное летнее утро декораций, ярко
освещенный снизу лампочками рампы и при всех своих сединах изумительно
моложавый; он должен был сказать, почитавши газету, что-то густо-ворчливое,
но все только глядел, ничего не мог сказать, несмотря на отчаянный шип из
суфлерской будки: только тогда, когда он