немолчной говорливостью. Я оторопел
-- что значит этот внезапный приезд? Какое-нибудь требование к ней? И как
войти, как держать себя? -- Ничего страшного не произошло, однако, в первые
минуты. Я быстро справился с собой, вошел, приятно изумился ... Доктор, по
своей доброте, даже несколько смутился, поспешил, смеясь и как бы извиняясь,
сказать, что приехал "отдохнуть на недельку от провинции". Я тотчас заметил,
что и она была возбуждена. Почему-то возбуждена была и Авилова. Все же можно
было надеяться, что всему причиной доктор, как неожиданный гость, как
человек, только что явившийся из уезда в губернию и потому с особенным
оживлением пьющий после ночи в вагоне горячий чай в чужой столовой. Я уже
начал успокаиваться. Но тут-то и ждал меня удар: из всего того, что говорил
доктор, я вдруг понял, что он приехал не один, а с Богомоловым, молодым,
богатым и даже знаменитым в нашем {302} городе кожевником, давно уже имевшим
виды на нее; а затем услыхал смех доктора:
-- Говорит, что влюблен в тебя, Лика, без ума, приехал с самыми
решительными намерениями! Так что теперь судьба сего несчастного в твоем
полном распоряжении: захочешь -- помилуешь, не захочешь -- на веки погубишь
...
А Богомолов был не только богат: он был умен, характером жив и приятен,
кончил университет, живал заграницей, говорил на двух иностранных языках; с
виду он мог в первую минуту почти испугать: красно-рыжий, гладко причесанный
на прямой ряд, нежно круглоликий, он был чудовищно, нечеловечески толст, --
не то какой-то до противоестественной величины разросшийся и сказочно
упитанный младенец, не то громадный, весь насквозь светящийся жиром и кровью
молодой йоркшир; однако, все в этом йоркшире было такое великолепное,
чистое, здоровое, что даже радость охватывала: в голубых глазах -- небесная
лазурь, цвет лица -- несказанный по своей девственности, во всем же
обращении, в смехе, в звуке голоса, в игре глаз и губ что-то застенчивое и
милое; ножки и ручки у него были трогательно маленькие, одежда из английской
материи, носки, рубашка, галстук -- все шелковое. Я быстро взглянул на нее,
увидал ее неловкую улыбку... И все вдруг мне стало чужим, далеким, сам себе
я вдруг показался всему этому дому постыдно лишним, ненужным, к ней меня
охватила ненависть...
После того мы никогда и часу в день не могли провести наедине, она не
расставалась то с отцом, то с Богомоловым. Авилову не покидала
загадочно-веселая усмешка, она проявила к Богомолову такую любезность,
приветливость, что он с первого же дня стал совсем своим человеком в доме,
появлялся в нем с утра и сидел до позднего вечера, в гостинице только
ночевал. Начались кроме того репетиции любительского {303} драматического
кружка, которого Лика была членом,-- кружок готовился к спектаклю на
маслянице и через нее привлек на маленькие роли не только Богомолова, но и
самого доктора. Она говорила, что принимает ухаживания Богомолова только
ради отца, ради того, чтобы не обижать его резким отношением к Богомолову, и
я всячески крепился, делал вид, что верю ей, даже заставлял себя бывать на
этих репетициях, стараясь скрывать таким образом свою тяжкую ревность и все
те другие мучения, которые я испытывал на них: я не знал, куда глаза девать
и от стыда за нее, за ее жалкие попытки "играть". И какое это было вообще
страшное зрелище человеческой
-- что значит этот внезапный приезд? Какое-нибудь требование к ней? И как
войти, как держать себя? -- Ничего страшного не произошло, однако, в первые
минуты. Я быстро справился с собой, вошел, приятно изумился ... Доктор, по
своей доброте, даже несколько смутился, поспешил, смеясь и как бы извиняясь,
сказать, что приехал "отдохнуть на недельку от провинции". Я тотчас заметил,
что и она была возбуждена. Почему-то возбуждена была и Авилова. Все же можно
было надеяться, что всему причиной доктор, как неожиданный гость, как
человек, только что явившийся из уезда в губернию и потому с особенным
оживлением пьющий после ночи в вагоне горячий чай в чужой столовой. Я уже
начал успокаиваться. Но тут-то и ждал меня удар: из всего того, что говорил
доктор, я вдруг понял, что он приехал не один, а с Богомоловым, молодым,
богатым и даже знаменитым в нашем {302} городе кожевником, давно уже имевшим
виды на нее; а затем услыхал смех доктора:
-- Говорит, что влюблен в тебя, Лика, без ума, приехал с самыми
решительными намерениями! Так что теперь судьба сего несчастного в твоем
полном распоряжении: захочешь -- помилуешь, не захочешь -- на веки погубишь
...
А Богомолов был не только богат: он был умен, характером жив и приятен,
кончил университет, живал заграницей, говорил на двух иностранных языках; с
виду он мог в первую минуту почти испугать: красно-рыжий, гладко причесанный
на прямой ряд, нежно круглоликий, он был чудовищно, нечеловечески толст, --
не то какой-то до противоестественной величины разросшийся и сказочно
упитанный младенец, не то громадный, весь насквозь светящийся жиром и кровью
молодой йоркшир; однако, все в этом йоркшире было такое великолепное,
чистое, здоровое, что даже радость охватывала: в голубых глазах -- небесная
лазурь, цвет лица -- несказанный по своей девственности, во всем же
обращении, в смехе, в звуке голоса, в игре глаз и губ что-то застенчивое и
милое; ножки и ручки у него были трогательно маленькие, одежда из английской
материи, носки, рубашка, галстук -- все шелковое. Я быстро взглянул на нее,
увидал ее неловкую улыбку... И все вдруг мне стало чужим, далеким, сам себе
я вдруг показался всему этому дому постыдно лишним, ненужным, к ней меня
охватила ненависть...
После того мы никогда и часу в день не могли провести наедине, она не
расставалась то с отцом, то с Богомоловым. Авилову не покидала
загадочно-веселая усмешка, она проявила к Богомолову такую любезность,
приветливость, что он с первого же дня стал совсем своим человеком в доме,
появлялся в нем с утра и сидел до позднего вечера, в гостинице только
ночевал. Начались кроме того репетиции любительского {303} драматического
кружка, которого Лика была членом,-- кружок готовился к спектаклю на
маслянице и через нее привлек на маленькие роли не только Богомолова, но и
самого доктора. Она говорила, что принимает ухаживания Богомолова только
ради отца, ради того, чтобы не обижать его резким отношением к Богомолову, и
я всячески крепился, делал вид, что верю ей, даже заставлял себя бывать на
этих репетициях, стараясь скрывать таким образом свою тяжкую ревность и все
те другие мучения, которые я испытывал на них: я не знал, куда глаза девать
и от стыда за нее, за ее жалкие попытки "играть". И какое это было вообще
страшное зрелище человеческой