,
свернул с нее в еще более бедную Пушкарную Слободу, оттуда вернулся опять на
Московскую. Когда же спустился с Московской к Орлику, перешел старый
деревянный мост, дрожавший и гудевший от едущих, и поднялся к присутственным
местам, по всем церквам трезвонили, и вдоль бульвара, навстречу мне, на паре
больших вороных, шедших споро, но мерно, в достойной противоположности с
этим трезвоном, прокатил в карете архиерей, благостным мановением руки
осенявший влево и вправо всех встречных.
В редакции было опять людно, бодро работала за своим большим столом
маленькая Авилова, только ласково улыбнувшаяся мне и тотчас опять
склонившаяся к столу. Завтрак был опять долгий, веселый, после завтрака я
слушал, как Лика бурно играла на рояли, потом качался с ней и с Оболенской
на качелях в саду. После чая Авилова показывала мне дом, водила по всем
комнатам. В спальне я увидал на стене портрет, -- из рамы недовольно смотрел
кто-то волосатый, в очках, с костлявыми широкими плечами. "Мой покойный
муж", вскользь сказала Авилова, -- и я слегка оторопел: так был поражен
нелепостью соединения во что-то одно этого чахоточного с живой, хорошенькой
женщиной, вдруг назвавшей его своим мужем. Потом она опять села за работу,
Лика нарядилась, сказала нам, -- тем своим языком, некоторые особенности
которого я уже заметил с неловкостью за нее: -- "Ну, дети мои, я исчезаю!"
-- и куда-то ушла, а мы с Оболенской пошли по ее делам. Она предложила мне
пойти с ней на Карачевскую, сказала, что ей нужно зайти там к белошвейке, и
мне стало приятно от той близости, которую она вдруг установила между нами
этим интимным {262} предложением.
С тем же чувством шел я возле нее и по городу, слушал ее точный голос;
у белошвейки с особенным удовольствием терпения стоял и ждал, пока она
кончит свои переговоры и совещания. Когда мы опять вышли на Карачевскую, уже
вечерело. "Вы любите Тургенева?" -- спросила она. Я замялся, -- потому, что
я родился и вырос в деревне, мне всегда задавали этот вопрос, непременно
предполагая во мне любовь к Тургеневу. -- "Ну, все равно, сказала она, это
будет все-таки вам интересно. Тут недалеко есть усадьба, которая будто бы
описана в "Дворянском гнезде". Хотите посмотреть?" -- И мы пошли куда-то на
окраину города, в глухую, потонувшую в садах улицу, где, на обрыве над
Орликом, в старом саду, осыпанном мелкой апрельской зеленью, серел давно
необитаемый дом с полуразвалившимися трубами, в которых уже вили гнезда
галки. Мы постояли, посмотрели на него через низкую ограду, сквозь этот еще
редкий сад, узорчатый на чистом закатном небе... Лиза, Лаврецкий, Лемм... И
мне страстно захотелось любви.
Вечером мы все были в городском саду, в летнем театре, -- я сидел в
полутьме рядом с Ликой, дружно наслаждаясь с ней всей той шумной глупостью,
что шла и в оркестре и на сцене, на какой то снизу освещенной площади, где,
подхватывая плясовые грохоты музыки, топали в пол и стукались пустыми
оловянными кружками хорошенькие горожанки и королевские латники, а после
театра тут же, в саду, ужинали, -- я в первый раз в жизни попал в летний
ресторан, сидел на просторной и людной террасе, за бутылкой вина во льду, с
дамами. К ним то и дело подходили знакомые, и со всеми с ними меня тоже
знакомили, и все они были очень любезны со мной, -- кроме одного, который,
сделав легкий поклон в мою стор
свернул с нее в еще более бедную Пушкарную Слободу, оттуда вернулся опять на
Московскую. Когда же спустился с Московской к Орлику, перешел старый
деревянный мост, дрожавший и гудевший от едущих, и поднялся к присутственным
местам, по всем церквам трезвонили, и вдоль бульвара, навстречу мне, на паре
больших вороных, шедших споро, но мерно, в достойной противоположности с
этим трезвоном, прокатил в карете архиерей, благостным мановением руки
осенявший влево и вправо всех встречных.
В редакции было опять людно, бодро работала за своим большим столом
маленькая Авилова, только ласково улыбнувшаяся мне и тотчас опять
склонившаяся к столу. Завтрак был опять долгий, веселый, после завтрака я
слушал, как Лика бурно играла на рояли, потом качался с ней и с Оболенской
на качелях в саду. После чая Авилова показывала мне дом, водила по всем
комнатам. В спальне я увидал на стене портрет, -- из рамы недовольно смотрел
кто-то волосатый, в очках, с костлявыми широкими плечами. "Мой покойный
муж", вскользь сказала Авилова, -- и я слегка оторопел: так был поражен
нелепостью соединения во что-то одно этого чахоточного с живой, хорошенькой
женщиной, вдруг назвавшей его своим мужем. Потом она опять села за работу,
Лика нарядилась, сказала нам, -- тем своим языком, некоторые особенности
которого я уже заметил с неловкостью за нее: -- "Ну, дети мои, я исчезаю!"
-- и куда-то ушла, а мы с Оболенской пошли по ее делам. Она предложила мне
пойти с ней на Карачевскую, сказала, что ей нужно зайти там к белошвейке, и
мне стало приятно от той близости, которую она вдруг установила между нами
этим интимным {262} предложением.
С тем же чувством шел я возле нее и по городу, слушал ее точный голос;
у белошвейки с особенным удовольствием терпения стоял и ждал, пока она
кончит свои переговоры и совещания. Когда мы опять вышли на Карачевскую, уже
вечерело. "Вы любите Тургенева?" -- спросила она. Я замялся, -- потому, что
я родился и вырос в деревне, мне всегда задавали этот вопрос, непременно
предполагая во мне любовь к Тургеневу. -- "Ну, все равно, сказала она, это
будет все-таки вам интересно. Тут недалеко есть усадьба, которая будто бы
описана в "Дворянском гнезде". Хотите посмотреть?" -- И мы пошли куда-то на
окраину города, в глухую, потонувшую в садах улицу, где, на обрыве над
Орликом, в старом саду, осыпанном мелкой апрельской зеленью, серел давно
необитаемый дом с полуразвалившимися трубами, в которых уже вили гнезда
галки. Мы постояли, посмотрели на него через низкую ограду, сквозь этот еще
редкий сад, узорчатый на чистом закатном небе... Лиза, Лаврецкий, Лемм... И
мне страстно захотелось любви.
Вечером мы все были в городском саду, в летнем театре, -- я сидел в
полутьме рядом с Ликой, дружно наслаждаясь с ней всей той шумной глупостью,
что шла и в оркестре и на сцене, на какой то снизу освещенной площади, где,
подхватывая плясовые грохоты музыки, топали в пол и стукались пустыми
оловянными кружками хорошенькие горожанки и королевские латники, а после
театра тут же, в саду, ужинали, -- я в первый раз в жизни попал в летний
ресторан, сидел на просторной и людной террасе, за бутылкой вина во льду, с
дамами. К ним то и дело подходили знакомые, и со всеми с ними меня тоже
знакомили, и все они были очень любезны со мной, -- кроме одного, который,
сделав легкий поклон в мою стор