ону, не обратил больше на меня никакого
внимания: это был человек, доставивший мне впоследствии -- тоже совершенно
{263} невнимательно -- много душевных мук, очень высокий офицер с
продолговатым матово-смуглым лицом, с неподвижными черными глазами, с
черными полубачками, в ладном сюртуке ниже колен, в узких панталонах со
штрипками. Она много говорила и смеялась, показывая свои чудесные зубы,
зная, что все ею любуются, и я уже не мог спокойно смотреть на них, я
похолодел, когда офицер, отходя от нашего стола, немного задержал ее руку в
своей большой руке.
В день моего отъезда гремел первый гром. Помню этот гром, легкую
коляску, уносившую меня на вокзал с Авиловой, -- она почему-то поехала
провожать меня, -- чувство гордости от коляски и от этого соседства,
странное чувство первой разлуки с той, в свою выдуманную любовь к которой я
уже совсем верил, и то чувство, которое преобладало надо всеми прочими, --
чувство какого-то особенно счастливого приобретения, будто бы сделанного
мной в Орле. На платформе вокзала меня поразило то, как велики, крупны были
все те парадные, отборные люди, что выжидательно толпились на ней, как
простонародны казались, при всем блеске их церковного убранства, лица
духовенства, с крестами и кадилами в руках стоявшего впереди всех прочих. В
то мгновение, когда всей своей тяжкой силой низвергся, наконец, на вокзал
великокняжеский поезд, и всех ослепил красный доломан выскочившего из него
ярко-рыжего гиганта, все как-то смешалось, спуталось, -- не помню дальше
ничего, кроме мрачно-угрожающего торжества панихиды. Потом
маслянисто-стальная громада паровоза в угольных флагах загрохотала мощными,
державными толчками своей вновь задышавшей трубы, и длинно, плавно потянулся
назад полосой белой стали локоть его поршня, поплыли вперед сине-зеркальные
стены вагонов с золотыми орлами...
Я глядел на литые колеса, все быстрее вращавшиеся под ними, на тормоза
и рессоры, {264} -- и видел уже только одно: то, что все это густо покрыто
белой пылью, волшебной пылью долгого быстрого пути с юга, из Крыма. Поезд,
грохоча, скрывался, продолжая свой величественно-траурный бег через Россию,
куда-то туда, к ее возглавию, я же весь был в этом сказочном Крыму, в
пленительных гурзуфских днях легендарного Пушкина.
Мой скромный уездный поезд ждал меня на дальней боковой платформе, и я
уже был рад тому уединению и отдыху, который предстоял мне в нем. Авилова
пробыла со мной до самого отхода его, все время весело болтая, говоря, что
надеется скоро увидать меня снова в Орле, улыбкой давая понять, что она
прекрасно видит то забавное горе, которое приключилось со мной. При третьем
звонке я горячо припал к ее руке, она коснулась губами моей щеки. Я вскочил
в вагон, он толкнулся и двинулся, я, высунувшись в окно, смотрел, как она
отдалялась, стоя на платформе и легонько мне махая...
В пути после того все казалось мне трогательно: и этот коротенький
поезд, который то еле тянулся, то вдруг пускался отчаянно качаться и
греметь, и те безлюдные станции и полустанки, на которых он неизвестно зачем
стоял без конца, и все то, уже свое, знакомое, что снова окружало меня:
косыми буграми идущие мимо окон поля, еще голые и потому особенно
невзрачные, голые березовые перелески, тихо ждущие весны, скудные
горизонты... Веч
внимания: это был человек, доставивший мне впоследствии -- тоже совершенно
{263} невнимательно -- много душевных мук, очень высокий офицер с
продолговатым матово-смуглым лицом, с неподвижными черными глазами, с
черными полубачками, в ладном сюртуке ниже колен, в узких панталонах со
штрипками. Она много говорила и смеялась, показывая свои чудесные зубы,
зная, что все ею любуются, и я уже не мог спокойно смотреть на них, я
похолодел, когда офицер, отходя от нашего стола, немного задержал ее руку в
своей большой руке.
В день моего отъезда гремел первый гром. Помню этот гром, легкую
коляску, уносившую меня на вокзал с Авиловой, -- она почему-то поехала
провожать меня, -- чувство гордости от коляски и от этого соседства,
странное чувство первой разлуки с той, в свою выдуманную любовь к которой я
уже совсем верил, и то чувство, которое преобладало надо всеми прочими, --
чувство какого-то особенно счастливого приобретения, будто бы сделанного
мной в Орле. На платформе вокзала меня поразило то, как велики, крупны были
все те парадные, отборные люди, что выжидательно толпились на ней, как
простонародны казались, при всем блеске их церковного убранства, лица
духовенства, с крестами и кадилами в руках стоявшего впереди всех прочих. В
то мгновение, когда всей своей тяжкой силой низвергся, наконец, на вокзал
великокняжеский поезд, и всех ослепил красный доломан выскочившего из него
ярко-рыжего гиганта, все как-то смешалось, спуталось, -- не помню дальше
ничего, кроме мрачно-угрожающего торжества панихиды. Потом
маслянисто-стальная громада паровоза в угольных флагах загрохотала мощными,
державными толчками своей вновь задышавшей трубы, и длинно, плавно потянулся
назад полосой белой стали локоть его поршня, поплыли вперед сине-зеркальные
стены вагонов с золотыми орлами...
Я глядел на литые колеса, все быстрее вращавшиеся под ними, на тормоза
и рессоры, {264} -- и видел уже только одно: то, что все это густо покрыто
белой пылью, волшебной пылью долгого быстрого пути с юга, из Крыма. Поезд,
грохоча, скрывался, продолжая свой величественно-траурный бег через Россию,
куда-то туда, к ее возглавию, я же весь был в этом сказочном Крыму, в
пленительных гурзуфских днях легендарного Пушкина.
Мой скромный уездный поезд ждал меня на дальней боковой платформе, и я
уже был рад тому уединению и отдыху, который предстоял мне в нем. Авилова
пробыла со мной до самого отхода его, все время весело болтая, говоря, что
надеется скоро увидать меня снова в Орле, улыбкой давая понять, что она
прекрасно видит то забавное горе, которое приключилось со мной. При третьем
звонке я горячо припал к ее руке, она коснулась губами моей щеки. Я вскочил
в вагон, он толкнулся и двинулся, я, высунувшись в окно, смотрел, как она
отдалялась, стоя на платформе и легонько мне махая...
В пути после того все казалось мне трогательно: и этот коротенький
поезд, который то еле тянулся, то вдруг пускался отчаянно качаться и
греметь, и те безлюдные станции и полустанки, на которых он неизвестно зачем
стоял без конца, и все то, уже свое, знакомое, что снова окружало меня:
косыми буграми идущие мимо окон поля, еще голые и потому особенно
невзрачные, голые березовые перелески, тихо ждущие весны, скудные
горизонты... Веч