ответ ее -- что он "герой не ее романа" -- уничтожил и эти
сомнения. Он оставляет ее без ревности, но в раздумье, сказав:
Кто разгадает вас!
Он и сам не верил в возможность таких соперников, а теперь убедился в
этом. Но и его надежды на взаимность, до сих пор горячо волновавшие его,
совершенно поколебались, особенно когда она не согласилась остаться с ним
под предлогом, что "щипцы остынут", и потом, на просьбу его позволить зайти
к ней в комнату, при новой колкости на Молчалина, она ускользнула от него и
заперлась.
Он почувствовал, что главная цель возвращения в Москву ему изменила, и
он отходит от Софьи с грустью. Он, как потом сознается в сенях, с этой
минуты подозревает в ней только холодность ко всему -- и после этой сцены
самый обморок отнес не "к признакам живых страстей", как прежде, а "к
причуде избалованных нерв".
Следующая сцена его с Молчалиным, вполне обрисовывающая характер
последнего, утверждает Чацкого окончательно, что Софья не любит этого
соперника.
Обманщица смеялась надо мною! --
замечает он и идет навстречу новым лицам.
Комедия между ним и Софьей оборвалась; жгучее раздражение ревности
унялось, и холод безнадежности пахнул ему в душу.
Ему осталось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая
комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни,
которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам
Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются
и играют, каждое свою роль, новые лица. Это бал, со всей московской
обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа
образует свою отдельную комедию, с полною обрисовкой характеров, успевших в
нескольких словах разыграться в законченное действие.
Разве не полную комедию разыгрывают Горичевы? Этот муж, недавно еще
бодрый и живой человек, теперь опустившийся, облекшийся, как в халат, в
московскую жизнь, барин, "муж-мальчик, муж-слуга, идеал московских мужей",
по меткому определению Чацкого, -- под башмаком приторной, жеманной,
светской супруги, московской дамы?
А эти шесть княжен и графиня-внучка, -- весь этот контингент невест,
"умеющих, по словам Фамусова, принарядить себя тафтицей, бархатцем и
дымкой", "поющих верхние нотки и льнущих к военным людям"?
Эта Хлестова, остаток екатерининского века, с моськой, с
арапкой-девочкой, -- эта княгиня и князь Петр Ильич -- без слова, но такая
говорящая руина прошлого; Загорецкий, явный мошенник, спасающийся от тюрьмы
в лучших гостиных и откупающийся угодливостью, вроде собачьих поносок -- и
эти N.N., -- и все толки их, и все занимающее их содержание!
Наплыв этих лиц так обилен, портреты их так рельефны, что зритель
хладеет к интриге, не успевая ловить эти быстрые очерки новых лиц и
вслушиваться в их оригинальный говор.
Чацкого уже нет на сцене. Но он до ухода дал обильную пищу той главной
комедии, которая началась у него с Фамусовым, в первом акте, потом с
Молчалиным, -- той битве со всей Москвой, куда он, по целям автора, затем и
приехал.
В кратких, даже мгновенных встречах с старыми знакомыми он успел всех
вооружить против себя едкими репликами и сарказмами. Его уже живо
затрогивают -- и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлестову, дал
невпопа
сомнения. Он оставляет ее без ревности, но в раздумье, сказав:
Кто разгадает вас!
Он и сам не верил в возможность таких соперников, а теперь убедился в
этом. Но и его надежды на взаимность, до сих пор горячо волновавшие его,
совершенно поколебались, особенно когда она не согласилась остаться с ним
под предлогом, что "щипцы остынут", и потом, на просьбу его позволить зайти
к ней в комнату, при новой колкости на Молчалина, она ускользнула от него и
заперлась.
Он почувствовал, что главная цель возвращения в Москву ему изменила, и
он отходит от Софьи с грустью. Он, как потом сознается в сенях, с этой
минуты подозревает в ней только холодность ко всему -- и после этой сцены
самый обморок отнес не "к признакам живых страстей", как прежде, а "к
причуде избалованных нерв".
Следующая сцена его с Молчалиным, вполне обрисовывающая характер
последнего, утверждает Чацкого окончательно, что Софья не любит этого
соперника.
Обманщица смеялась надо мною! --
замечает он и идет навстречу новым лицам.
Комедия между ним и Софьей оборвалась; жгучее раздражение ревности
унялось, и холод безнадежности пахнул ему в душу.
Ему осталось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая
комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни,
которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам
Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются
и играют, каждое свою роль, новые лица. Это бал, со всей московской
обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа
образует свою отдельную комедию, с полною обрисовкой характеров, успевших в
нескольких словах разыграться в законченное действие.
Разве не полную комедию разыгрывают Горичевы? Этот муж, недавно еще
бодрый и живой человек, теперь опустившийся, облекшийся, как в халат, в
московскую жизнь, барин, "муж-мальчик, муж-слуга, идеал московских мужей",
по меткому определению Чацкого, -- под башмаком приторной, жеманной,
светской супруги, московской дамы?
А эти шесть княжен и графиня-внучка, -- весь этот контингент невест,
"умеющих, по словам Фамусова, принарядить себя тафтицей, бархатцем и
дымкой", "поющих верхние нотки и льнущих к военным людям"?
Эта Хлестова, остаток екатерининского века, с моськой, с
арапкой-девочкой, -- эта княгиня и князь Петр Ильич -- без слова, но такая
говорящая руина прошлого; Загорецкий, явный мошенник, спасающийся от тюрьмы
в лучших гостиных и откупающийся угодливостью, вроде собачьих поносок -- и
эти N.N., -- и все толки их, и все занимающее их содержание!
Наплыв этих лиц так обилен, портреты их так рельефны, что зритель
хладеет к интриге, не успевая ловить эти быстрые очерки новых лиц и
вслушиваться в их оригинальный говор.
Чацкого уже нет на сцене. Но он до ухода дал обильную пищу той главной
комедии, которая началась у него с Фамусовым, в первом акте, потом с
Молчалиным, -- той битве со всей Москвой, куда он, по целям автора, затем и
приехал.
В кратких, даже мгновенных встречах с старыми знакомыми он успел всех
вооружить против себя едкими репликами и сарказмами. Его уже живо
затрогивают -- и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлестову, дал
невпопа