ра свой разговор, частию этой своей силой,
чем, конечно, нравился Софье, когда она его любила, -- частию под влиянием
досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он -- от отца Софьи до
Молчалина -- и какими меткими чертами рисует он Москву -- и сколько из этих
стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные , остроты -- ничто не
помогает. Он терпит от нее одни холодности, пока, едко задев Молчалина, он
не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось
ли ему хоть нечаянно "добро о ком-нибудь сказать", и исчезает при входе
отца, выдав последнему почти головой Чацкого, то есть объявив его героем
рассказанного перед тем отцу сна.
С этой минуты между ею и Чацким завязался горячий поединок, самое живое
действие, комедия в тесном смысле, в котором принимают близкое участие два
лица, Молчалин и Лиза.
Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой
чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он
и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту
борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому "мильону
терзаний", под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему
Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели , словом,
роль, для которой и родилась вся комедия.
Чацкий почти не замечает Фамусова, холодно и рассеянно отвечает на его
вопрос, где был? "Теперь мне до того ли?" -- говорит он и, обещая приехать
опять, уходит, проговаривая из того, что его поглощает:
Как Софья Павловна похорошела!
Во втором посещении он начинает опять разговор о Софье Павловне: "Не
больна ль она? не приключилось ли ей печали?" -- и до такой степени охвачен
и подогретым ее расцветшей красотой чувством и ее холодностью к нему, что на
вопрос отца, не хочет ли он на ней жениться, в рассеянности спрашивает: "А
вам на что?" И потом равнодушно, только из приличия дополняет:
Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?
И, почти не слушая ответа, вяло замечает на совет "послужить":
Служить бы рад, -- прислуживаться тошно!
Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной
Софье. До других ему ; ему и теперь досадно, что вместо нее нашел одного
Фамусова. "Как здесь бы ей не быть?" -- задается он вопросом, припоминая
юношескую свою любовь, которую в нем "ни даль не охладила, ни развлечение,
ни перемена мест", -- и мучается ее холодностью.
Ему скучно и говорить с Фамусовым -- и только положительный вызов
Фамусова на спор выводит Чацкого из его сосредоточенности.
Вот то-то, все вы гордецы:
Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы, на старших глядя! --
говорит Фамусов и затем чертит такой грубый и уродливый рисунок
раболепства, что Чацкий не вытерпел и в свою очередь сделал параллель века
"минувшего" с веком "нынешним".
Но все еще раздражение его сдержанно: он как будто совестится за себя,
что вздумал отрезвлять Фамусова от его понятий; он спешит вставить, что "не
о дядюшке его говорит", которого привел в пример Фамусов, и даже предлагает
последнему побранить и свой век, наконец, всячески старается замять
разговор, видя, как Фамусов заткнул уши, -- успокаивает его, почти
извиняется.
Длить споры не мое желанье, --
говорит он. Он готов опять войти в себя. Но его будит неожиданный намек
чем, конечно, нравился Софье, когда она его любила, -- частию под влиянием
досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он -- от отца Софьи до
Молчалина -- и какими меткими чертами рисует он Москву -- и сколько из этих
стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные , остроты -- ничто не
помогает. Он терпит от нее одни холодности, пока, едко задев Молчалина, он
не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось
ли ему хоть нечаянно "добро о ком-нибудь сказать", и исчезает при входе
отца, выдав последнему почти головой Чацкого, то есть объявив его героем
рассказанного перед тем отцу сна.
С этой минуты между ею и Чацким завязался горячий поединок, самое живое
действие, комедия в тесном смысле, в котором принимают близкое участие два
лица, Молчалин и Лиза.
Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой
чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он
и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту
борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому "мильону
терзаний", под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему
Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели , словом,
роль, для которой и родилась вся комедия.
Чацкий почти не замечает Фамусова, холодно и рассеянно отвечает на его
вопрос, где был? "Теперь мне до того ли?" -- говорит он и, обещая приехать
опять, уходит, проговаривая из того, что его поглощает:
Как Софья Павловна похорошела!
Во втором посещении он начинает опять разговор о Софье Павловне: "Не
больна ль она? не приключилось ли ей печали?" -- и до такой степени охвачен
и подогретым ее расцветшей красотой чувством и ее холодностью к нему, что на
вопрос отца, не хочет ли он на ней жениться, в рассеянности спрашивает: "А
вам на что?" И потом равнодушно, только из приличия дополняет:
Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?
И, почти не слушая ответа, вяло замечает на совет "послужить":
Служить бы рад, -- прислуживаться тошно!
Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной
Софье. До других ему ; ему и теперь досадно, что вместо нее нашел одного
Фамусова. "Как здесь бы ей не быть?" -- задается он вопросом, припоминая
юношескую свою любовь, которую в нем "ни даль не охладила, ни развлечение,
ни перемена мест", -- и мучается ее холодностью.
Ему скучно и говорить с Фамусовым -- и только положительный вызов
Фамусова на спор выводит Чацкого из его сосредоточенности.
Вот то-то, все вы гордецы:
Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы, на старших глядя! --
говорит Фамусов и затем чертит такой грубый и уродливый рисунок
раболепства, что Чацкий не вытерпел и в свою очередь сделал параллель века
"минувшего" с веком "нынешним".
Но все еще раздражение его сдержанно: он как будто совестится за себя,
что вздумал отрезвлять Фамусова от его понятий; он спешит вставить, что "не
о дядюшке его говорит", которого привел в пример Фамусов, и даже предлагает
последнему побранить и свой век, наконец, всячески старается замять
разговор, видя, как Фамусов заткнул уши, -- успокаивает его, почти
извиняется.
Длить споры не мое желанье, --
говорит он. Он готов опять войти в себя. Но его будит неожиданный намек