едва говорила с ним, признавалась в равнодушии, назвала
какой-то старый детский роман и прятанье по углам "ребячеством" и даже
намекнула, что "бог ее свел с Молчалиным".
А он, потому только, что --
...так страстно и так низко
Был расточитель нежных слов, --
в ярости за собственное свое , за напущенный на себя добровольно самим
собой обман, казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово:
С вами я горжусь моим разрывом, --
когда нечего было и разрывать! Наконец просто доходит до брани, изливая
желчь:
На дочь, и на отца,
И на любовника глупца, --
и кипит бешенством на всех, "на мучителей толпу, предателей, нескладных
умников, лукавых простаков, старух зловещих" и т.д. И уезжает из Москвы
искать "уголка оскорбленному чувству", произнося всему беспощадный суд и
приговор!
Если б у него явилась одна минута, если б не жег его "мильон терзаний",
он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: "Зачем и за что наделал я всю эту
кутерьму?" И, конечно, не нашел бы ответа.
За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой
катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его
гостей, "ум" Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в
конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.
От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления
Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног ее, все тою же бессознательною
Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой ее воспитал отец, в какой он
прожил сам, весь его дом и весь круг. Еще не опомнившись от стыда и ужаса,
когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что "ночью все
узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!"
А нет свидетелей, следовательно, все шито да крыто, можно забыть, выйти
замуж, пожалуй за Скалозуба, а на прошлое смотреть...
Да никак не смотреть. Свое нравственное чувство стерпит, Лиза не
проговорится, Молчалин пикнуть не смеет. А муж? Но какой же московский муж,
"из жениных пажей", станет озираться на прошлое!
Это и ее мораль, и мораль отца, и всего круга. А между тем Софья
Павловна индивидуально не безнравственна: она грешит грехом неведения,
слепоты, в которой жили все, --
Свет не карает заблуждений,
Но тайны требует для них!
В этом двустишии Пушкина выражается общий смысл условной морали. Софья
никогда не прозревала от нее и не прозрела бы без Чацкого никогда, за
неимением случая. После катастрофы, с минуты появления Чацкого оставаться
слепой уже невозможно. Его суда ни обойти забвением, ни подкупить ложью, ни
успокоить -- нельзя. Она не может не уважать его, и он будет вечным ее
"укоряющим свидетелем", судьей ее прошлого. Он открыл ей глаза.
До него она не сознавала слепоты своего чувства к Молчалину и даже,
разбирая последнего, в сцене с Чацким, по ниточке, сама собою не прозрела на
него. Она не замечала, что сама вызвала его на эту любовь, о которой он,
дрожа от страха, и подумать не смел. Ее не смущали свидания наедине ночью, и
она даже проговорилась в благодарности к нему в последней сцене за то, что
"в ночной тиши он держался больше робости во нраве!" Следовательно и тем,
что она не увлечена окончательно и безвозвратно, она обязана не себе самой,
а ему!
Наконец, в самом начале, она проговаривается еще наивнее перед
горничной.
какой-то старый детский роман и прятанье по углам "ребячеством" и даже
намекнула, что "бог ее свел с Молчалиным".
А он, потому только, что --
...так страстно и так низко
Был расточитель нежных слов, --
в ярости за собственное свое , за напущенный на себя добровольно самим
собой обман, казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово:
С вами я горжусь моим разрывом, --
когда нечего было и разрывать! Наконец просто доходит до брани, изливая
желчь:
На дочь, и на отца,
И на любовника глупца, --
и кипит бешенством на всех, "на мучителей толпу, предателей, нескладных
умников, лукавых простаков, старух зловещих" и т.д. И уезжает из Москвы
искать "уголка оскорбленному чувству", произнося всему беспощадный суд и
приговор!
Если б у него явилась одна минута, если б не жег его "мильон терзаний",
он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: "Зачем и за что наделал я всю эту
кутерьму?" И, конечно, не нашел бы ответа.
За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой
катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его
гостей, "ум" Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в
конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.
От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления
Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног ее, все тою же бессознательною
Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой ее воспитал отец, в какой он
прожил сам, весь его дом и весь круг. Еще не опомнившись от стыда и ужаса,
когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что "ночью все
узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!"
А нет свидетелей, следовательно, все шито да крыто, можно забыть, выйти
замуж, пожалуй за Скалозуба, а на прошлое смотреть...
Да никак не смотреть. Свое нравственное чувство стерпит, Лиза не
проговорится, Молчалин пикнуть не смеет. А муж? Но какой же московский муж,
"из жениных пажей", станет озираться на прошлое!
Это и ее мораль, и мораль отца, и всего круга. А между тем Софья
Павловна индивидуально не безнравственна: она грешит грехом неведения,
слепоты, в которой жили все, --
Свет не карает заблуждений,
Но тайны требует для них!
В этом двустишии Пушкина выражается общий смысл условной морали. Софья
никогда не прозревала от нее и не прозрела бы без Чацкого никогда, за
неимением случая. После катастрофы, с минуты появления Чацкого оставаться
слепой уже невозможно. Его суда ни обойти забвением, ни подкупить ложью, ни
успокоить -- нельзя. Она не может не уважать его, и он будет вечным ее
"укоряющим свидетелем", судьей ее прошлого. Он открыл ей глаза.
До него она не сознавала слепоты своего чувства к Молчалину и даже,
разбирая последнего, в сцене с Чацким, по ниточке, сама собою не прозрела на
него. Она не замечала, что сама вызвала его на эту любовь, о которой он,
дрожа от страха, и подумать не смел. Ее не смущали свидания наедине ночью, и
она даже проговорилась в благодарности к нему в последней сцене за то, что
"в ночной тиши он держался больше робости во нраве!" Следовательно и тем,
что она не увлечена окончательно и безвозвратно, она обязана не себе самой,
а ему!
Наконец, в самом начале, она проговаривается еще наивнее перед
горничной.