х
соперников.
В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью "вынудить
признание" у Софьи -- и с дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с
вопросом: "Кого она любит?"
После уклончивого ответа она признается, что ей милее его "иные".
Кажется, ясно. Он и сам видит это и даже говорит:
И я чего хочу, когда все решено?
Мне в петлю лезть, а ей смешно!
Однако лезет, как все влюбленные, несмотря на свой "ум", и уже слабеет
перед ее равнодушием. Он бросает никуда не годное против счастливого
соперника оружие -- прямое нападение на него, и снисходит до притворства.
Раз в жизни притворюсь, --
решает он, чтоб "разгадать загадку", а собственно, чтоб удержать Софью,
когда она рванулась прочь при новой стреле, пущенной в Молчалина. Это не
притворство, а уступка, которою он хочет выпросить то, чего нельзя
выпросить, -- любви, когда ее нет. В его речи уже слышится молящий тон,
нежные упреки, жалобы:
Но есть ли в нем та страсть, то чувство, пылкость та...
Чтоб, кроме вас, ему мир целый
Казался прах и суета?
Чтоб сердца каждое биенье
Любовью ускорялось к вам... --
говорит он -- и наконец:
Чтоб равнодушнее мне понести утрату,
Как человеку -- вы, который с вами взрос,
Как другу вашему, как брату,
Мне дайте убедиться в том...
Это уже слезы. Он трогает серьезные струны чувства --
От сумасшествия могу я остеречься,
Пущусь подалее простыть, охолодеть... --
заключает он. Затем оставалось только упасть на колени и зарыдать.
Остатки ума спасают его от унижения.
Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли
представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя
благороднее и трезвее высказать чувство, как оно высказалось у Чацкого,
нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья
Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие
черты умных натур.
Софье удалось бы совершенно отделаться от новой подозрительности
Чацкого, но она сама увлеклась своей любовью к Молчалину и чуть не испортила
все дело, высказавшись почти открыто в любви. На вопрос Чацкого:
Зачем же вы его (Молчалина) так коротко узнали? --
она отвечает:
Я не старалась! Бог нас свел.
Этого довольно, чтоб открыть глаза слепому. Но ее спас сам Молчалин, то
есть его ничтожество. Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во
весь рост, может быть в надежде примирить с этой любовью не только себя, но
и других, даже Чацкого, не замечая, как портрет выходит пошл:
Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел.
При батюшке три года служит;
Тот часто без толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит,
От доброты души простит.
А между прочим,
Веселостей искать бы мог, --
Ничуть, от старичков не ступит за порог!
Мы резвимся, хохочем;
Он с ними целый день засядет, рад не рад,
Играет...
Далее:
Чудеснейшего свойства...
Он наконец: уступчив, скромен, тих,
И на душе проступков никаких;
Чужих и вкривь и вкось не рубит...
Вот я за что его люблю!
У Чацкого рассеялись все сомнения:
Она его не уважает!
Шалит, она его не любит.
Она не ставит в грош его! --
утешает он себя при каждой ее похвале Молчалину и потом хватается за
Скалозуба. Но
соперников.
В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью "вынудить
признание" у Софьи -- и с дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с
вопросом: "Кого она любит?"
После уклончивого ответа она признается, что ей милее его "иные".
Кажется, ясно. Он и сам видит это и даже говорит:
И я чего хочу, когда все решено?
Мне в петлю лезть, а ей смешно!
Однако лезет, как все влюбленные, несмотря на свой "ум", и уже слабеет
перед ее равнодушием. Он бросает никуда не годное против счастливого
соперника оружие -- прямое нападение на него, и снисходит до притворства.
Раз в жизни притворюсь, --
решает он, чтоб "разгадать загадку", а собственно, чтоб удержать Софью,
когда она рванулась прочь при новой стреле, пущенной в Молчалина. Это не
притворство, а уступка, которою он хочет выпросить то, чего нельзя
выпросить, -- любви, когда ее нет. В его речи уже слышится молящий тон,
нежные упреки, жалобы:
Но есть ли в нем та страсть, то чувство, пылкость та...
Чтоб, кроме вас, ему мир целый
Казался прах и суета?
Чтоб сердца каждое биенье
Любовью ускорялось к вам... --
говорит он -- и наконец:
Чтоб равнодушнее мне понести утрату,
Как человеку -- вы, который с вами взрос,
Как другу вашему, как брату,
Мне дайте убедиться в том...
Это уже слезы. Он трогает серьезные струны чувства --
От сумасшествия могу я остеречься,
Пущусь подалее простыть, охолодеть... --
заключает он. Затем оставалось только упасть на колени и зарыдать.
Остатки ума спасают его от унижения.
Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли
представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя
благороднее и трезвее высказать чувство, как оно высказалось у Чацкого,
нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья
Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие
черты умных натур.
Софье удалось бы совершенно отделаться от новой подозрительности
Чацкого, но она сама увлеклась своей любовью к Молчалину и чуть не испортила
все дело, высказавшись почти открыто в любви. На вопрос Чацкого:
Зачем же вы его (Молчалина) так коротко узнали? --
она отвечает:
Я не старалась! Бог нас свел.
Этого довольно, чтоб открыть глаза слепому. Но ее спас сам Молчалин, то
есть его ничтожество. Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во
весь рост, может быть в надежде примирить с этой любовью не только себя, но
и других, даже Чацкого, не замечая, как портрет выходит пошл:
Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел.
При батюшке три года служит;
Тот часто без толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит,
От доброты души простит.
А между прочим,
Веселостей искать бы мог, --
Ничуть, от старичков не ступит за порог!
Мы резвимся, хохочем;
Он с ними целый день засядет, рад не рад,
Играет...
Далее:
Чудеснейшего свойства...
Он наконец: уступчив, скромен, тих,
И на душе проступков никаких;
Чужих и вкривь и вкось не рубит...
Вот я за что его люблю!
У Чацкого рассеялись все сомнения:
Она его не уважает!
Шалит, она его не любит.
Она не ставит в грош его! --
утешает он себя при каждой ее похвале Молчалину и потом хватается за
Скалозуба. Но