Между тем она в любви своей точно так же готова выдать себя, как
Татьяна: обе, как в лунатизме, бродят в увлечении с детской простотой. И
Софья, как Татьяна же, сама начинает роман, не находя в этом ничего
предосудительного, даже не догадывается о том. Софья удивляется хохоту
горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: "Ни слова
вольного! -- и так вся ночь проходит!" "Враг дерзости, всегда застенчивый,
стыдливый!" Вот чем она восхищается в нем! Это смешно, но тут есть какая-то
почти грация -- и куда далеко до безнравственности, нужды нет, что она
проговорилась словом: хуже -- это тоже наивность. Громадная разница не между
нею и Татьяной, а между Онегиным и Молчалиным. Выбор Софьи, конечно, не
рекомендует ее, но и выбор Татьяны тоже был случайный, даже едва ли ей и
было из кого выбирать.
Вглядываясь глубже в характер и в обстановку Софьи, видишь, что не
безнравственность (но и не "бог", конечно) "свели ее" с Молчалиным. Прежде
всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному,
не смеющему поднять на нее глаз, -- возвысить его до себя, до своего круга,
дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать
над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нем вечного раба. Не
ее вина, что из этого выходил будущий "муж-мальчик, муж-слуга -- идеал
московских мужей!" На другие идеалы в доме Фамусова.
Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть
сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской
мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни
одна струя свежего воздуха. ее и Чацкий. После него она одна из всей этой
толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против
нее нет того , с каким он расстается с прочими лицами.
Ей, конечно, , и ей достается свой "мильон терзаний".
Чацкого роль -- роль страдательная: оно иначе и быть не может. Такова
роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не
знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие -- и в этом их
главное страдание, то есть в .
Конечно, Павла Афанасьевича Фамусова он не образумил, не отрезвил и не
исправил. Если б у Фамусова при разъезде не было "укоряющих свидетелей", то
есть толпы лакеев и швейцара, -- он легко справился бы с своим горем: дал бы
головомойку дочери, выдрал бы за ухо Лизу и поторопился бы свадьбой дочери с
Скалозубом. Но теперь нельзя: наутро, благодаря сцене с Чацким, вся Москва
узнает -- и пуще всех "княгиня Марья Алексеевна". Покой его возмутится со
всех сторон -- и поневоле заставит кое о чем подумать, что ему и в голову не
приходило. Он едва ли даже кончит свою жизнь таким "тузом", как прежние.
Толки, порожденные Чацким, не могли не всколыхать всего круга его родных и
знакомых. Он уже и сам против горячих монологов Чацкого не находил оружия.
Все слова Чацкого разнесутся, повторятся всюду и произведут свою бурю.
Молчалин, после сцены в сенях -- не может оставаться прежним
Молчалиным. Маска сдернута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо
прятаться в угол. Горичевы, Загорецкий, княжны -- все попали под град его
выстрелов, и эти выстрелы не останутся бесследны. В этом до сих пор
согласном хоре иные голоса, еще смелые вчера, смолкнут или раздадутся другие
и за и пр
Татьяна: обе, как в лунатизме, бродят в увлечении с детской простотой. И
Софья, как Татьяна же, сама начинает роман, не находя в этом ничего
предосудительного, даже не догадывается о том. Софья удивляется хохоту
горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: "Ни слова
вольного! -- и так вся ночь проходит!" "Враг дерзости, всегда застенчивый,
стыдливый!" Вот чем она восхищается в нем! Это смешно, но тут есть какая-то
почти грация -- и куда далеко до безнравственности, нужды нет, что она
проговорилась словом: хуже -- это тоже наивность. Громадная разница не между
нею и Татьяной, а между Онегиным и Молчалиным. Выбор Софьи, конечно, не
рекомендует ее, но и выбор Татьяны тоже был случайный, даже едва ли ей и
было из кого выбирать.
Вглядываясь глубже в характер и в обстановку Софьи, видишь, что не
безнравственность (но и не "бог", конечно) "свели ее" с Молчалиным. Прежде
всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному,
не смеющему поднять на нее глаз, -- возвысить его до себя, до своего круга,
дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать
над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нем вечного раба. Не
ее вина, что из этого выходил будущий "муж-мальчик, муж-слуга -- идеал
московских мужей!" На другие идеалы в доме Фамусова.
Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть
сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской
мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни
одна струя свежего воздуха. ее и Чацкий. После него она одна из всей этой
толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против
нее нет того , с каким он расстается с прочими лицами.
Ей, конечно, , и ей достается свой "мильон терзаний".
Чацкого роль -- роль страдательная: оно иначе и быть не может. Такова
роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не
знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие -- и в этом их
главное страдание, то есть в .
Конечно, Павла Афанасьевича Фамусова он не образумил, не отрезвил и не
исправил. Если б у Фамусова при разъезде не было "укоряющих свидетелей", то
есть толпы лакеев и швейцара, -- он легко справился бы с своим горем: дал бы
головомойку дочери, выдрал бы за ухо Лизу и поторопился бы свадьбой дочери с
Скалозубом. Но теперь нельзя: наутро, благодаря сцене с Чацким, вся Москва
узнает -- и пуще всех "княгиня Марья Алексеевна". Покой его возмутится со
всех сторон -- и поневоле заставит кое о чем подумать, что ему и в голову не
приходило. Он едва ли даже кончит свою жизнь таким "тузом", как прежние.
Толки, порожденные Чацким, не могли не всколыхать всего круга его родных и
знакомых. Он уже и сам против горячих монологов Чацкого не находил оружия.
Все слова Чацкого разнесутся, повторятся всюду и произведут свою бурю.
Молчалин, после сцены в сенях -- не может оставаться прежним
Молчалиным. Маска сдернута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо
прятаться в угол. Горичевы, Загорецкий, княжны -- все попали под град его
выстрелов, и эти выстрелы не останутся бесследны. В этом до сих пор
согласном хоре иные голоса, еще смелые вчера, смолкнут или раздадутся другие
и за и пр