конам в , осталось
доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и :
просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и
шутовство. Он требует "службы делу, а не лицам", не смешивает "веселья и
дурачества с делом", как Молчалин, -- он тяготится среди пустой, праздной
толпы "мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных стариков",
отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и
прочего. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная
роскошь и отвратительные нравы "разливанья в пирах и мотовстве" -- явления
умственной и нравственной слепоты и растления.
Его идеал "свободной жизни" определителен: это -- свобода от всех этих
исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода --
"вперить в науки ум, алчущий познаний", или беспрепятственно предаваться
"искусствам творческим, высоким и прекрасны", -- свобода "служить или не
служить", "жить в деревне или путешествовать", не слывя за то ни
разбойником, ни зажигателем, и -- ряд дальнейших очередных подобных шагов к
свободе -- от несвободы.
И Фамусов и другие знают это и, конечно, про себя все согласны с ним,
но борьба за существование мешает им уступить.
От страха за себя, за свое безмятежно-праздное существование Фамусов
затыкает уши и клевещет на Чацкого, когда тот заявляет ему свою скромную
программу "свободной жизни". Между прочим --
Кто путешествует, в деревне кто живет, --
говорит он, а тот с ужасом возражает:
Да он властей не признает!
Итак, лжет и он, потому что ему нечего сказать, и лжет все то, что жило
ложью в прошлом. Старая правда никогда не смутится перед новой -- она
возьмет это новое, правдивое и разумное бремя на свои плечи. Только больное,
ненужное боится ступить очередной шаг вперед.
Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь
смертельный удар качеством силы свежей.
Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: "один в поле не
воин". Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин,
застрельщик и -- всегда жертва.
Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Положение Чацких
на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных
государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до
скромной доли в тесном кругу.
Всеми ими управляет одно: при различных мотивах. У кого, как у
грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие -- но всем
им достается в удел свой "мильон терзаний", и никакая высота положения не
спасает от него. Очень немногим, просветленным Чацким, дается утешительное
сознание, что недаром они бились -- хотя и бескорыстно, не для себя и не за
себя, а для будущего, и , и успели.
Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в
другой -- Чацкие живут и не переводятся в обществе, на каждом шагу, в каждом
доме, где под одной кровлей , где два века сходятся лицом к лицу в тесноте
семейств, -- все длится борьба свежего с отжившим, больного со здоровым, и
все бьются в поединках, как Горации и Куриации, -- миниатюрные Фамусовы и
Чацкие.
Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого -- и кто бы ни
были деятели, около какого бы человеческого дела -- будь то новая идея, шаг
в науке, в политике, в во
доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и :
просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и
шутовство. Он требует "службы делу, а не лицам", не смешивает "веселья и
дурачества с делом", как Молчалин, -- он тяготится среди пустой, праздной
толпы "мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных стариков",
отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и
прочего. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная
роскошь и отвратительные нравы "разливанья в пирах и мотовстве" -- явления
умственной и нравственной слепоты и растления.
Его идеал "свободной жизни" определителен: это -- свобода от всех этих
исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода --
"вперить в науки ум, алчущий познаний", или беспрепятственно предаваться
"искусствам творческим, высоким и прекрасны", -- свобода "служить или не
служить", "жить в деревне или путешествовать", не слывя за то ни
разбойником, ни зажигателем, и -- ряд дальнейших очередных подобных шагов к
свободе -- от несвободы.
И Фамусов и другие знают это и, конечно, про себя все согласны с ним,
но борьба за существование мешает им уступить.
От страха за себя, за свое безмятежно-праздное существование Фамусов
затыкает уши и клевещет на Чацкого, когда тот заявляет ему свою скромную
программу "свободной жизни". Между прочим --
Кто путешествует, в деревне кто живет, --
говорит он, а тот с ужасом возражает:
Да он властей не признает!
Итак, лжет и он, потому что ему нечего сказать, и лжет все то, что жило
ложью в прошлом. Старая правда никогда не смутится перед новой -- она
возьмет это новое, правдивое и разумное бремя на свои плечи. Только больное,
ненужное боится ступить очередной шаг вперед.
Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь
смертельный удар качеством силы свежей.
Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: "один в поле не
воин". Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин,
застрельщик и -- всегда жертва.
Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Положение Чацких
на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных
государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до
скромной доли в тесном кругу.
Всеми ими управляет одно: при различных мотивах. У кого, как у
грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие -- но всем
им достается в удел свой "мильон терзаний", и никакая высота положения не
спасает от него. Очень немногим, просветленным Чацким, дается утешительное
сознание, что недаром они бились -- хотя и бескорыстно, не для себя и не за
себя, а для будущего, и , и успели.
Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в
другой -- Чацкие живут и не переводятся в обществе, на каждом шагу, в каждом
доме, где под одной кровлей , где два века сходятся лицом к лицу в тесноте
семейств, -- все длится борьба свежего с отжившим, больного со здоровым, и
все бьются в поединках, как Горации и Куриации, -- миниатюрные Фамусовы и
Чацкие.
Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого -- и кто бы ни
были деятели, около какого бы человеческого дела -- будь то новая идея, шаг
в науке, в политике, в во