йне -- ни группировались люди, им никуда не уйти от
двух главных мотивов борьбы: от совета "учиться, на старших глядя", с одной
стороны, и от жажды стремиться от рутины к "свободной жизни", вперед и
вперед -- с другой.
Вот отчего не состарелся и едва ли состареется когда-нибудь
грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И не выбьется , начертанного
Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений.
Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на
будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в
искусстве, или создаст видоизмененный образ Чацкого, как после
сервантесовского Дон-Кихота и шекспировского Гамлета являлись и являются
бесконечные их подобия.
В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться
грибоедовские мотивы и слова -- и если не слова, то смысл и тон
раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в
борьбе со старым не уйдут никогда.
И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чацких
-- являвшихся на очередной смене эпох и поколений -- в борьбах за идею, за
дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях
русской жизни и труда -- громких, великих дел и скромных кабинетных
подвигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и
знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к . Вспомним не повесть, не
комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов с
старым веком, например . Многие из нас знали его лично, а теперь знают его
все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям -- и в них зазвучат те же
мотивы -- и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И так же он умер,
уничтоженный "мильоном терзаний", убитый лихорадкой ожидания и не
дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь -- уже не грезы больше.
Оставя политические заблуждения Герцена, где он нормального героя, из
роли Чацкого, этого с головы до ног русского человека, -- вспомним его
стрелы, бросаемые в разные темные, отдаленные углы Росси, где они находили
виноватого. В его сарказмах слышится эхо грибоедовского смеха и бесконечное
развитие острот Чацкого.
И Герцен страдал от "мильона терзаний", может быть всего более от
терзаний Репетиловых , которым у него при жизни недостало духа сказать:
"Ври, да знай же меру!"
Но он не унес этого слова в могилу, сознавшись по смерти в "ложном
стыде", помешавшем сказать его.
Наконец -- последнее замечание о Чацком. Делают упрек Грибоедову в том,
что будто Чацкий -- не облечен так художественно, как другие лица комедии, в
плоть и кровь, что в нем мало жизненности. Иные даже говорят, что это не
живой человек, а абстракт, идея, ходячая мораль комедии, а не такое полное и
законченное создание, как, например, фигура Онегина и других, выхваченных из
жизни типов.
Это несправедливо. Ставить рядом с Онегиным Чацкого нельзя: строгая
объективность драматической формы не допускает той широты и полноты кисти,
как эпическая. Если другие лица комедии являются строже и резче очерченными,
то этим они обязаны пошлости и мелочи своих натур, легко исчерпываемых
художником в легких очерках. Тогда как в личности Чацкого, богатой и
разносторонней, могла быть в комедии рельефно взята одна господству
двух главных мотивов борьбы: от совета "учиться, на старших глядя", с одной
стороны, и от жажды стремиться от рутины к "свободной жизни", вперед и
вперед -- с другой.
Вот отчего не состарелся и едва ли состареется когда-нибудь
грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И не выбьется , начертанного
Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений.
Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на
будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в
искусстве, или создаст видоизмененный образ Чацкого, как после
сервантесовского Дон-Кихота и шекспировского Гамлета являлись и являются
бесконечные их подобия.
В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться
грибоедовские мотивы и слова -- и если не слова, то смысл и тон
раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в
борьбе со старым не уйдут никогда.
И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чацких
-- являвшихся на очередной смене эпох и поколений -- в борьбах за идею, за
дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях
русской жизни и труда -- громких, великих дел и скромных кабинетных
подвигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и
знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к . Вспомним не повесть, не
комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов с
старым веком, например . Многие из нас знали его лично, а теперь знают его
все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям -- и в них зазвучат те же
мотивы -- и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И так же он умер,
уничтоженный "мильоном терзаний", убитый лихорадкой ожидания и не
дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь -- уже не грезы больше.
Оставя политические заблуждения Герцена, где он нормального героя, из
роли Чацкого, этого с головы до ног русского человека, -- вспомним его
стрелы, бросаемые в разные темные, отдаленные углы Росси, где они находили
виноватого. В его сарказмах слышится эхо грибоедовского смеха и бесконечное
развитие острот Чацкого.
И Герцен страдал от "мильона терзаний", может быть всего более от
терзаний Репетиловых , которым у него при жизни недостало духа сказать:
"Ври, да знай же меру!"
Но он не унес этого слова в могилу, сознавшись по смерти в "ложном
стыде", помешавшем сказать его.
Наконец -- последнее замечание о Чацком. Делают упрек Грибоедову в том,
что будто Чацкий -- не облечен так художественно, как другие лица комедии, в
плоть и кровь, что в нем мало жизненности. Иные даже говорят, что это не
живой человек, а абстракт, идея, ходячая мораль комедии, а не такое полное и
законченное создание, как, например, фигура Онегина и других, выхваченных из
жизни типов.
Это несправедливо. Ставить рядом с Онегиным Чацкого нельзя: строгая
объективность драматической формы не допускает той широты и полноты кисти,
как эпическая. Если другие лица комедии являются строже и резче очерченными,
то этим они обязаны пошлости и мелочи своих натур, легко исчерпываемых
художником в легких очерках. Тогда как в личности Чацкого, богатой и
разносторонней, могла быть в комедии рельефно взята одна господству