оп, в блестящем убранстве,
с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки и съестное.
Часто шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное
и плоды, кидала в народ. Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват
свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею
головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками,
хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал
ее к сердцу и потом клал в рот. Сокол, висевший в золотой клетке под
балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с
своей стороны рассматривал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашу-
мела, и со всех сторон раздались голоса: "Ведут... ведут!.. козаки!.."
Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды у них были
отпущены. Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою-то тихою гордели-
востию; их платья из дорогого сукна износились и болтались на них ветхи-
ми лоскутьями; они не глядели и не кланялись народу. Впереди всех шел
Остап.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было
тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного
движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился.
Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих,
поднял руку вверх и произнес громко:
- Дай же, боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали,
нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни
одного слова!
После этого он приблизился к эшафоту.
- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою
седую голову.
Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в на-
рочно сделанные станки, и... Не будем смущать читателей картиною адских
мук, от которых дыбом поднялись бы их волоса. Они были порождение тог-
дашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь
одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества.
Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись про-
тивниками сих ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари, просветлен-
ные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может
только разжечь мщение козацкой нации. Но власть короля и умных мнений
была ничто перед беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов,
которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дально-
видности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в са-
тиру на правление. Остап выносил терзания и пытки, как исполин. Ни кри-
ка, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на
руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой
толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - нич-
то, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.
Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи,
и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как буд-
то стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё
неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал
при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой мате-
ри или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые
груди; хотел бы он теперь увидеть твердого
с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки и съестное.
Часто шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное
и плоды, кидала в народ. Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват
свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею
головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками,
хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал
ее к сердцу и потом клал в рот. Сокол, висевший в золотой клетке под
балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с
своей стороны рассматривал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашу-
мела, и со всех сторон раздались голоса: "Ведут... ведут!.. козаки!.."
Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды у них были
отпущены. Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою-то тихою гордели-
востию; их платья из дорогого сукна износились и болтались на них ветхи-
ми лоскутьями; они не глядели и не кланялись народу. Впереди всех шел
Остап.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было
тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного
движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился.
Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих,
поднял руку вверх и произнес громко:
- Дай же, боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали,
нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни
одного слова!
После этого он приблизился к эшафоту.
- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою
седую голову.
Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в на-
рочно сделанные станки, и... Не будем смущать читателей картиною адских
мук, от которых дыбом поднялись бы их волоса. Они были порождение тог-
дашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь
одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества.
Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись про-
тивниками сих ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари, просветлен-
ные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может
только разжечь мщение козацкой нации. Но власть короля и умных мнений
была ничто перед беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов,
которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дально-
видности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в са-
тиру на правление. Остап выносил терзания и пытки, как исполин. Ни кри-
ка, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на
руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой
толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - нич-
то, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.
Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи,
и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как буд-
то стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё
неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал
при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой мате-
ри или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые
груди; хотел бы он теперь увидеть твердого