трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой на-
род, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает бог
людям! Сто червонцев за то только, что прогнал нас! А наш брат: ему и
пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а
никто не даст ста червонных. О, боже мой! боже милосердый!
Но неудача эта гораздо более имела влияния на Бульбу; она выражалась
пожирающим пламенем в его глазах.
- Пойдем! - сказал он вдруг, как бы встряхнувшись. - Пойдем на пло-
щадь. Я хочу посмотреть, как его будут мучить.
- Ой, пан! зачем ходить? Ведь нам этим не помочь уже.
- Пойдем! - упрямо сказал Бульба, и жид, как нянька, вздыхая, побрел
вслед за ним.
Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было
отыскать: народ валил туда со всех сторон. В тогдашний грубый век это
составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для
высших классов. Множество старух, самых набожных, множество молодых де-
вушек и женщин, самых трусливых, которым после всю ночь грезились окро-
вавленные трупы, которые кричали спросонья так громко, как только может
крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая полюбопытство-
вать. "Ах, какое мученье!" - кричали из них многие с истерическою лихо-
радкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда до-
вольное время. Иной, и рот разинув, и руки вытянув вперед, желал бы
вскочить всем на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее. Из толпы уз-
ких, небольших и обыкновенных голов высовывал свое толстое лицо мясник,
наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал односложными слова-
ми с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в празднич-
ный день напивался с ним в одном шинке. Иные рассуждали с жаром, другие
даже держали пари; но большая часть была таких, которые на весь мир и на
все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу. На
переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, сто-
ял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме, который
надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его кварти-
ре оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги. Две цепочки,
одна сверх другой, висели у него на шее с каким-то дукатом. Он стоял с
коханкою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь не
замарал ее шелкового платья. Он ей растолковал совершенно все, так что
уже решительно не можно было ничего прибавить. "Вот это, душечка Юзыся,
- говорил он, - весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы посмот-
реть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы види-
те, держит в руках секиру и другие инструменты, - то палач, и он будет
казнить. И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще
будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет. Прежде
будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему не
можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка,
уже больше не будет головы". И Юзыся все это слушала со страхом и любо-
пытством. Крыши домов были усеяны народом. Из слуховых окон выглядывали
престранные рожи в усах и в чем-то похожем на чепчики. На балконах, под
балдахинами, сидело аристократство. Хорошенькая ручка смеющейся, блиста-
ющей, как белый сахар, панны держалась за перила. Ясновельможные паны,
довольно плотные, глядели с важным видом. Хол
род, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает бог
людям! Сто червонцев за то только, что прогнал нас! А наш брат: ему и
пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а
никто не даст ста червонных. О, боже мой! боже милосердый!
Но неудача эта гораздо более имела влияния на Бульбу; она выражалась
пожирающим пламенем в его глазах.
- Пойдем! - сказал он вдруг, как бы встряхнувшись. - Пойдем на пло-
щадь. Я хочу посмотреть, как его будут мучить.
- Ой, пан! зачем ходить? Ведь нам этим не помочь уже.
- Пойдем! - упрямо сказал Бульба, и жид, как нянька, вздыхая, побрел
вслед за ним.
Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было
отыскать: народ валил туда со всех сторон. В тогдашний грубый век это
составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для
высших классов. Множество старух, самых набожных, множество молодых де-
вушек и женщин, самых трусливых, которым после всю ночь грезились окро-
вавленные трупы, которые кричали спросонья так громко, как только может
крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая полюбопытство-
вать. "Ах, какое мученье!" - кричали из них многие с истерическою лихо-
радкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда до-
вольное время. Иной, и рот разинув, и руки вытянув вперед, желал бы
вскочить всем на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее. Из толпы уз-
ких, небольших и обыкновенных голов высовывал свое толстое лицо мясник,
наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал односложными слова-
ми с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в празднич-
ный день напивался с ним в одном шинке. Иные рассуждали с жаром, другие
даже держали пари; но большая часть была таких, которые на весь мир и на
все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу. На
переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, сто-
ял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме, который
надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его кварти-
ре оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги. Две цепочки,
одна сверх другой, висели у него на шее с каким-то дукатом. Он стоял с
коханкою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь не
замарал ее шелкового платья. Он ей растолковал совершенно все, так что
уже решительно не можно было ничего прибавить. "Вот это, душечка Юзыся,
- говорил он, - весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы посмот-
реть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы види-
те, держит в руках секиру и другие инструменты, - то палач, и он будет
казнить. И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще
будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет. Прежде
будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему не
можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка,
уже больше не будет головы". И Юзыся все это слушала со страхом и любо-
пытством. Крыши домов были усеяны народом. Из слуховых окон выглядывали
престранные рожи в усах и в чем-то похожем на чепчики. На балконах, под
балдахинами, сидело аристократство. Хорошенькая ручка смеющейся, блиста-
ющей, как белый сахар, панны держалась за перила. Ясновельможные паны,
довольно плотные, глядели с важным видом. Хол