ы да-
вали знать, как глубоко когда-то был ранен старый козак. Однако же за-
метно стал он пасмурен и печален. Три тяжелые морщины насунулись на лоб
его и уже больше никогда не сходили с него. Оглянулся он теперь вокруг
себя: все новое на Сечи, все перемерли старые товарищи. Ни одного из
тех, которые стояли за правое дело, за веру и братство. И те, которые
отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было давно: все
положили головы, все сгибли - кто положив на самом бою честную голову,
кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену про-
пал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было на
свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то
кипевшая козацкая сила. Слышал он только, что был пир, сильный, шумный
пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не осталось вина ни капли,
расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, - и смутный стоит
хозяин дома, думая:"Лучше б и не было того пира". Напрасно старались за-
нять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя
по два и по три, расславляли его козацкие подвиги. Сурово и равнодушно
глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая го-
ресть, и, тихо понурив голову, говорил он: "Сын мой! Остап мой!"
Запорожцы собирались на морскую экспедицию. Двести челнов спущены бы-
ли в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными чуба-
ми, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих ма-
гометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на
смоченных кровию полях и плававшими у берегов. Она видела немало запач-
канных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с черными нагайками.
Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях оставили целые
кучи навозу; персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и опоя-
сывали ими запачканные свитки. Долго еще после находили в тех местах за-
порожские коротенькие люльки. Они весело плыли назад; за ними гнался де-
сятипушечный турецкий корабль и залпом из всех орудий своих разогнал,
как птиц, утлые их челны. Третья часть их потонула в морских глубинах,
но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра с двенад-
цатью бочонками, набитыми цехинами. Но все это уже не занимало Тараса.
Он уходил в луга и степи, будто бы за охотою, но заряд его оставался не-
выстрелянным. И, положив ружье, полный тоски, садился он на морской бе-
рег. Долго сидел он там, понурив голову и все говоря: "Остап мой! Остап
мой!" Перед ним сверкало и расстилалось Черное море; в дальнем тростнике
кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за другою.
И не выдержал наконец Тарас. "Что бы ни было, пойду разведать, что
он: жив ли он? в могиле? или уже и в самой могиле нет его? Разведаю во
что бы то ни стало!" И через неделю уже очутился он в городе Умани, воо-
руженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной баклагой у седла, походным
горшком с саламатой, пороховыми патронами, лошадиными путами и прочим
снарядом. Он прямо подъехал к нечистому, запачканному домишке, у которо-
го небольшие окошки едва были видны, закопченные неизвестно чем; труба
заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями. Куча
всякого сору лежала пред самыми дверьми. Из окна выглядывала голова жи-
довки, в чепце с потемневшими жемчугами.
- Муж дома? - сказал Бульба, слезая с коня и привязыва
вали знать, как глубоко когда-то был ранен старый козак. Однако же за-
метно стал он пасмурен и печален. Три тяжелые морщины насунулись на лоб
его и уже больше никогда не сходили с него. Оглянулся он теперь вокруг
себя: все новое на Сечи, все перемерли старые товарищи. Ни одного из
тех, которые стояли за правое дело, за веру и братство. И те, которые
отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было давно: все
положили головы, все сгибли - кто положив на самом бою честную голову,
кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену про-
пал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было на
свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то
кипевшая козацкая сила. Слышал он только, что был пир, сильный, шумный
пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не осталось вина ни капли,
расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, - и смутный стоит
хозяин дома, думая:"Лучше б и не было того пира". Напрасно старались за-
нять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя
по два и по три, расславляли его козацкие подвиги. Сурово и равнодушно
глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая го-
ресть, и, тихо понурив голову, говорил он: "Сын мой! Остап мой!"
Запорожцы собирались на морскую экспедицию. Двести челнов спущены бы-
ли в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными чуба-
ми, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих ма-
гометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на
смоченных кровию полях и плававшими у берегов. Она видела немало запач-
канных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с черными нагайками.
Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях оставили целые
кучи навозу; персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и опоя-
сывали ими запачканные свитки. Долго еще после находили в тех местах за-
порожские коротенькие люльки. Они весело плыли назад; за ними гнался де-
сятипушечный турецкий корабль и залпом из всех орудий своих разогнал,
как птиц, утлые их челны. Третья часть их потонула в морских глубинах,
но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра с двенад-
цатью бочонками, набитыми цехинами. Но все это уже не занимало Тараса.
Он уходил в луга и степи, будто бы за охотою, но заряд его оставался не-
выстрелянным. И, положив ружье, полный тоски, садился он на морской бе-
рег. Долго сидел он там, понурив голову и все говоря: "Остап мой! Остап
мой!" Перед ним сверкало и расстилалось Черное море; в дальнем тростнике
кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за другою.
И не выдержал наконец Тарас. "Что бы ни было, пойду разведать, что
он: жив ли он? в могиле? или уже и в самой могиле нет его? Разведаю во
что бы то ни стало!" И через неделю уже очутился он в городе Умани, воо-
руженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной баклагой у седла, походным
горшком с саламатой, пороховыми патронами, лошадиными путами и прочим
снарядом. Он прямо подъехал к нечистому, запачканному домишке, у которо-
го небольшие окошки едва были видны, закопченные неизвестно чем; труба
заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями. Куча
всякого сору лежала пред самыми дверьми. Из окна выглядывала голова жи-
довки, в чепце с потемневшими жемчугами.
- Муж дома? - сказал Бульба, слезая с коня и привязыва